Обычно проявлялось в момент опасности, но сейчас я не понимал, с какой стати: ничего очевидного не было.
— В принципе, можно, — сказал я. — Но ненадолго. Вечером у меня дела.
— Серьёзно? — расстроился Хироки. — Мы собиралсь тусить до утра!
— Нет, не в этот раз. Извините.
— Да ладно! — махнул рукой Фудо. В его тоне появилось этакое отчаяние отвергнутого и смирившегося с этим. — Поехали хоть ненадолго!
Я поднял руку, подзывая официантку, кавайную девушку с розовыми волосами и длинной чёлкой, наполовину скрывающей лицо.
Счёт закрывал я, поскольку проставлялся.
— Как же хочется покурить! — сказала блондинка, открывая сумочку. — Подожду вас на улице.
— Давай, — кивнул Фудо.
Девушка выскользнула из-за стола и пошла к выходу, плавно покачивая бёдрами.
— Классная баба! — шепнул Фудо с сожалением, не сводя с неё глаз. — Как думаешь, она на тебя запала?
— Понятия не имею, — ответил я. — По-моему, она твоя девушка.
Толстяк со вздохом кивнул.
— Так вперёд, тигр! — я похлопал приятеля по плечу. — Покажи ей, какой дракон у тебя притаился.
— Дама жаждет продолжения банкета, — сказал я. — Так что у тебя есть все шансы.
— Думаешь? — с надеждой спросил Фудо.
— Ваш счёт, — проговорила официантка, положив на край стола плотный прямоугольный листок, покрытый иероглифами.
Как только я расплатился, приложив смартфон к терминалу, все дружно поднялись и направились к выходу.
Ощущение, что за мной наблюдают, почти прошло. Почти, но не совсем.
Пистолет был большим и блестящим — совсем не таким, какой Шоджи взял бы на дело. Чтобы нести смерть, у него имелся воронёный ствол, изготовленный по спецзаказу знаменитым в определённых кругах оружейником Нагинатой. Это, конечно, было прозвище. Настоящее имя мастера никто не называл, даже если и знал.
За пистолетом Шоджи нарочно ездил в Осаку — он верил, что нет ничего важнее традиций, и что мастерство принадлежит месту, а не людям.
Верил и не ошибся: оружейник поработал на славу. Пистолет никогда не подводил. Но воронёная машина смерти была только инструментом, продолжением руки.
Сверкающий же красавец, недавно приобретённый в коллекцию, дарил эстетическое наслаждение. Шоджи мог любоваться им, потом откладывать, а затем, спустя некоторое время, опять подходить, чтобы прикоснуться к серебряной поверхности, ощутить тёплую фактуру деревянных накладок на рукояти. Это было произведение искусства, услада глаз. Шоджи даже не собирался из него стрелять. Он вообще не любил бессмысленную пальбу.
