В виду того, что это первый ваш существенный просчет, Совет в лице трех представителей постановил наказать вас вынесением первого предупреждения. Снимете пиджак и рубаху сами?
Пятый что-то замычал и замотал головой. Придавленному к полу Третьему казалось, что Пятый пытается отказаться. Еще бы, предупреждения выжигаются огнем, такое мало кому понравится. Но сейчас сам Третий имел птичьи права и не то, что помочь коллеге не мог, даже не стал бы этого делать. Ведь из-за того проступка, на него тоже падет наказание. Да еще какое! Боль от огня предупреждения ничто по сравнению с унижением, которое совсем скоро испытает Третий.
Тем временем Первая зачитывала приговор Пятому. Придавленный к креслу человек пытался вырываться, но это было совершенно бесполезно. Четвертая подошла к приговоренному и распахнула на нем пиджак. Затем так же небрежно дернула рубашку, задирая ее кверху. Обнажённый слегка обрюзгший живот Пятого мелко трясся.
Первая закончила читать приговор и воздела руку кверху. На ее ладони возник крохотный ярко оранжевый лепесток огня. Он закружился, превращаясь в некое подобие печати сантиметров пять в диаметре. Витиеватые линии на оттиске что-то означали, но ни Пятый, ни Третий не знали, что именно. Как, впрочем, и сама Первая. Но такова была традиция.
По велению Первой, печать метнулась к человеку на стуле и впилась в незащищенную кожу. Человек заорал. Крик через секунду перешел в визг, а затем постепенно стих. На животе остался кроваво красный оттиск. В помещении завоняло паленой кожей и мочой.
Первая презрительно посмотрела на Пятого, но ничего не сказала. Прислуга потом все уберет.
— А теперь, переходим к вам Третий, — вновь сухо произнесла Первая.
Понижение уровня не сопровождалось никакими яркими эффектами или болевыми ощущениями, но официальное объявление заставило, теперь уже Четвертого, скривиться, словно ему на живую выдирали зуб.
Бывшая Четвертая наоборот сияла от радости, будто ей удалось выиграть в лотерею. В какой-то степени, так оно и было.
Проснулся я рано. Где-то совсем рядом в ветвях раздавалось тонкое протяжное пение птицы. Этот звук привел меня в чувство лучше любого будильника.
Воздух в палатке отдавал ночной прохладой, и мне стало зябко. Пришлось растереть руки, плечи и ноги, чтобы немного согреться. Зевнув, я принялся выбираться из-под тента.
Еще не разошедшийся с ночи туман плавал каким-то бесформенным облаком над самой землей. Пахнуло влагой и прелой травой. Я зевнул, выпрямился, и меня тут же пробил озноб. Поежившись, я огляделся.
Стоя по пояс в серо-серебристом облаке, я видел лишь верхушки предметов. Дуга руля торчала из ваты тумана, словно замысловатый лук, зависший в воздухе.