Автор
В четвертый день темнота уходит, но впереди лишь туманные кромешники лесных болот. Воздух затянут хмурой пеленой смертельной сырости, и снова они движутся под ногами разлагающихся деревьев, дышать стало тяжело. Атмосфера здесь несчастная и мрачная — словно весь мир вступил в противостояние с бесконечными болотами и холодным свинцовым небом....
Но что дядя, он всегда поймет и простит, она для него все та же малышка, что забиралась к нему на колени и дергала за усы, но и ее муж, доблестный Фарамунд, тоже думает именно так...
Стон повторился, уже громче. Тревор взглянул с тревогой:
— Плохо себя чувствуешь? Позвать служанок?
— Не надо...
— Может, лекаря?
— Дядя, что мне делать, — вырвалось у нее. — Что делать, дядя?
В глазах щипало, комнату заволокло пеленой, словно она видела ее сквозь стену дождя. Затем запруда прорвалась, она ощутила свои мокрые щеки, а слезы покатились градом.
Тревор торопливо встал, привлек ее к себе. Она уткнулась ему в грудь, длинные седые усы щекотали ее лицо.
— Дядя! Я знаю, что прошу тебя сделать для меня просто... просто невозможное! Но я прошу тебя съездить к нему еще раз. Последний раз! Передай рексу, что я, Брунгильда Белозубая, его жена перед людьми и перед Богом, которую он взял в жены в присутствии свидетелей.
Тревор погладил ее по голове, но неожиданно она отпрянула, выставила перед собой ладони.
— Девочка моя, — выдавил Тревор. — Рекс сейчас... где он сейчас? Собрав пополнение, он двинулся с ним к южным рубежам. А там если не война, на зиму и там многое затихает, то пограничные схватки, мелкие бои. Он не сможет покинуть войско! Это я тебе говорю, как старый воин.
— Дядя, — повторила она. — Я не требую, чтобы он оставил войско ради меня. Я хочу лишь, чтобы он приехал ко мне на самое короткое время. Чтобы повидался! Нам нужно поговорить. Нам очень нужно поговорить!
Она разволновалась, кровь бросилась в лицо. Тревор выглядел совсем несчастным. Брунгильда чувствовала, как горят ее уши, грудь вздымается все чаще. Ей недоставало воздуха, а в животе внезапно ощутила толчок.
— Дорогая, — сказал он. — Это бессмысленно. Я не поеду. Его не отыскать. А если и отыщу, то знаю заранее — он откажется.
Он снова опустился за стол. Лицо его было суровым. Она ощутила, как от доброго дяди, всегда готового идти ей навстречу во всем, пахнуло непреклонностью. Набрякшие веки опустились, скрывая глаза, но она чувствовала суровое неодобрение.
