Владелец лавки Усерхета предупредил старика о тем, кто такой Тахура. «Доверься ему целиком», — сказал лавочник. Слово Усерхета было для Сеннефера настоящим словом, звучащим как в древних свитках.
— Я пошутил, Taxура. Откуда же у тебя вторая душа? Уважаемый Усерхет говорил о тебе так нежно, что ты — уже в сердце моем.
Купец поклонился с вавилонским изяществом. Надо отдать ему должное — воспитания был хорошего. Аристократический глаз парасхита уловил это еще там, в лавочке Усерхета.
— Что за необходимость коверкать язык, доставшийся от предков? — спросил купец, возвращаясь к прежнему разговору.
— То-то и оно, что никакой! Однако фараон упрям. Он назло всем жрецам Амона настоял на своем: и все торговцы радуются; все, кто не знает языка, радуются. Вот в какое время мы живем!
— Надо ли понимать так, — сказал купец, — что язык — исковерканный язык — тоже является какой-то частью фараоновых замыслов?
— О да! Только так! Все задумано очень хитро. Знает тыквоголовый, куда метить! Фараон ведет дело к тому, чтобы все живое подмять под себя, наподобие гиппопотама необъятных размеров.
— И это ему удается?
— К сожалению, уважаемый, удается. Пока удается.
— А разве некому возвысить голос?’
— Боятся или все согласны с ним?
— Боятся. Трусят. Дрожат по углам!
— И не нашлось ни одного?..
— Почему же? Нашлись! Только одни из них в воде, другие под землей, а третьи гниют в пустыне. Но есть еще…
— Молчащие. Стиснувшие зубы. Улыбающиеся через силу. Ожидающие.
— Как, и ожидающие, Сеннефер?! Чего же они ждут?
— Значит, трусливо ждут?
— Нет, не трусливо. Но ждут! Это рука Амона, карающая невидимым мечом.
Купец раздумывал над словами старика. В глазах его, которые темнее ночи, мигает красно-желтый огонь светильника.
«…Кто может подумать, что в этом государстве, где все подобно железу — от фараона до последнего воина, — где и слово, как железо, находятся люди, думающие иначе, мыслящие по-своему, живущие наперекор благому богу, да еще тайно грозящие ему?..»
Тахура не был поражен этим открытием. Он давно перестал поражаться. Глаза его привыкли видеть необычайное, а уши — слышать удивительное. Разумеется, среди сонмища людей всегда найдутся недовольные. Но разве этот парасхит, поселившийся в самом сердце империи, не есть явление поразительное? Тем более что он совсем не одинок… Почему же не поразит старика молния, исходящая из очей фараона? Где всемогущий семер Ахетатона, который знает, что делается даже на дне Хапи?
«…Надо мыслить, наподобие древних и мудрых. Не надо торопиться. Терпение, терпение, терпение…»
Купец глядит на сморщенное лицо старика. На губы его, сжатые во гневе. И на глаза, острые, как стрелы. Нет, этот старик что-то знает. Он видит дальше, чем это кажется. И неспроста он обосновался здесь, на окраине.