В холодном ветре, как дым кваса, царь Федор Годунов задерживает князя, требуя честной новой вести. Князь Шаховский замолкает, изливаясь обвинениями и ненавистью после мутной воды в Путивле. Темнота наледиющего воздуха окутывает их как тканью, скрывая истинные мысли и планы в этот неспокойный год....
Как есть живой! Это ваш царевич ненаглядный уже давно умер, а мне что сделается?
— Г-г-государь, — с трудом выдавил, продолжая пучить глаза, князь.
— Фёдор Борисович, — мгновенно сориентировавшись, рухнул на колени, дьяк.
— Царь-батюшка, — тут же последовали его примеру остальные.
— Вы ещё скажите, что рады меня видеть, — добавил я в голос яду. — Ладно. Этого лупоглазого в поруб бросьте, — кивнул я на князя. — Позже решу, как с ним поступить, — разворачиваюсь к дьяку. — Вижу, признал ты меня. Кто таков будешь?"
"— Ефимка я, государь, сын Яковлев.
— Во! Этого Ефимку туда же. Сразу видно, что два сапога — пара. Он тоже у Порохни гостинцы брал, — пояснил я ухмыляющемуся Семёну. — Зачем мне такой лихоимец нужен?
— Дык кто же в приказной избе делами заведовать будет? — не поверил своим ушам Яковлев.
— Было бы место, — решил успокоить я разжалованного дьяка. — А кого на него посадить, уж как-нибудь найдём.
Больше не обращая внимания на завывания дьяка и рёв пришедшего в себя воеводы, я вошёл в дом.
А мне большего и не надо!
Василия Шуйского здесь не любят. И власть выкликнутого боярами нового царя приняли лишь по необходимости из-за отсутствия альтернативы. Кому ещё повиноваться, если даже Дмитрий, в спасение которого здесь большинство не верило, на Руси ещё не объявился? А тут я, собственной персоной.
— А что, неплохо Мосальский устроился, — весело заметил я, попав через сени в повалушу (башенка для приёма гостей и пиров). — Стены дорогим сукном обиты, персидский ковёр под ногами. И это здесь.
