Автор
В кабинете гинеколога: три фигуры на полотне Репина — это всего лишь призрачный сон до того момента, как он начал воплощаться в реальность. Начавшись как запретная страсть, роман трансформируется в драматическую любовь между женщиной и мужчиной-вором, незаконно связанных кровью войны и семьей....
Теперь можно. Я выполнил все условия сделки с дьяволом, трижды чудом не подохнув в тюрьме, но получил заветный билет на свободу. Теперь я мог спокойно покинуть этот город с Шурой, видеться с дочерью и уйти из криминала. Конечно, все не так просто, но добро от Волкова я получил, с остальным тоже справлюсь. Впереди меня ждало много приветов из прошлого, но я был готов. И не с таким справлялся.
— Думаю, совсем скоро. Соскучиться не успеешь, — подмигнул ей, ловя поистине чистый кайф от общения с Алиной.
— Ты приедешь со своей невестой? — уточнила она, сверкая любопытными глазками. Я вопросительно взглянул на заглянувшую в экран Пташку. Она пожала плечами:
— А что? Я сказала, что ты скоро приедешь с Сашей и Алина очень ждет братика.
— Да. Я абсолютно свободен, — я не смог сдержать улыбку.
После того, как Волков укатил за Никой под опекой полиции, я тоже поплелся за ними следом. Не доверял никому и сам хотел убедиться, что все пройдёт хорошо. Моя помощь, как таковое была не нужна. Волков и сам со всеми без проблем мог решить вопросы, отправив параллельно своих людей.
Удивил и себя и его. Казалось бы, мог подождать, когда его снимут и бедам конец, но рефлексы сработали быстрее.
— Честно говоря, я ждал от тебя подлянку, — признался Назар в машине. — Но ты меня удивил. Что взамен хочешь?
— Верни мне мое имя и дай уйти от дел. Я хочу жить нормальной жизнью.
— С ней? — он не уточнил, кого имел в виду, но оба поняли.
— С ней.
— Я знаю, что ты открыл в Англии охранное агентство. Если думаешь, что я не в курсе, то я просто не мешал.
— Так я и не скрывал, через твоих людей делал все, — я затянулся сигаретой, скрывая нервозность. Сейчас вершилась моя судьба и если Волков чухнул, что я мог предотвратить похищение Доминики, то ни о какой свободе речи быть не может.
Боялся ли я его? Нет. Скорее он опасался меня, зная, на что я способен.
