Автор
В приемной банка встретила меня секретарша в белом платье и улыбке холодной кошке. "Проходите", — говорит она с безжизненным спокойствием, открывая дверь к Дамиру Камильевичу. Я зажимаю ручку портфеля так крепко, что она почти не выскользнет из рук от волнения и неуместного желания сохранить документы....
Не хочу ее больше видеть в своей футболке.
Я отворачиваюсь и выдыхаю.
– Пошли, – говорю и разворачиваюсь в сторону своей спальни. Это проще и быстрее, чем спускаться вниз на кухню. К тому же, я не помню, есть ли там вода.
Лера, на удивление, не спорит, просто молча идёт следом.
Я захожу в свою комнату первым, направляюсь к мини-бару, достаю из него запечатанную бутылку воды, резким движением свинчиваю жесткую крышку и протягиваю бутылку Лере."
"Она принимает, наши пальцы случайно соприкасаются, и в приглушенном свете спальни, ночью, это гораздо острее ударяет по нервным окончаниям, чем днем.
Я отдергиваю руку и сжимаю ее в кулак, чтобы не потянуться снова к Лере и не продлить касание. Это тяжело.
Я сейчас не в лучшем состоянии: уставший, вымотанный, а еще она тут в одной футболке, в двух шагах от кровати, такая вся мягкая, знакомая, вызывающая слишком много лишних воспоминаний…
– Спасибо, – тихим напряженным голосом говорит Лера и делает пару осторожных глотков.
Я молча слежу за тем, как движется при этом ее горло, нежное и трогательное.
– Ты пил что ли? – внезапно спрашивает Лера, и я замечаю её взгляд на пустом роксе, так и оставшемся стоять около кресла.
– Сложный день, – пожимаю я плечами.
– Если не спится, лучше горячего молока с медом выпить, чем виски, – задумчиво говорит Лера. – Эффект моментальный, как у снотворного. Я после смерти мамы только этим и спасалась.
– Твоя мама умерла? – вылетает у меня вопрос быстрее, чем я успеваю подумать.
– Да, – коротко отвечает она, отвернувшись и делая еще один нервный глоток воды из бутылки.
Твою же… А я не знал. Запрашивал только сведения о том, что Лера сейчас делает, где работает и прочее. Про семью посчитал лишним. И зря, похоже.
Черт, что делать с этим острым сочувствием, обжигающим горло похлеще виски?
У Леры же никого не было кроме матери.
– Со… соболезную, – хрипло говорю я неожиданно прервавшимся голосом.
Я делаю шаг к ней, Лера машинально отшатывается от меня, врезается в стул, теряет равновесие, и я хватаю её за запястье, чтобы она не упала.
Под моими пальцами бешено бьется пульс, а кожа такая тонкая, нежная, горячая.
Лера медленно поднимает на меня взгляд. Глаза у неё широко раскрыты, дыхание чуть сбито.
Не удержавшись, я провожу большим пальцем по запястью, поглаживая проступающую под тонкой кожей синюю жилку.
