Я бросился на крик вместе с военруком и всей толпой мальчишек. Одна из пионерок вопила: "Змея-змея-змея!", указывая пальцем вперед. В прозрачной осенней траве действительно двигалось что-то черное и длинное. Все замерли, но рыжий сын милиции метнулся, схватил змею за голову и вытащил из рыхлой земли. Посторонился, глядя на пацана: "Эх ты, дура, это же жук не кусается!"...
От прежней нашей вражды не осталось и следа, да и та большей частью возникла благодаря двум школьным вертихвосткам. Особенно — уволившейся уже старшей пионервожатой. Не из-за ли нее у Петрова такой унылый вид?
— Как у тебя дела? — поинтересовался я, не рассчитывая, впрочем, на честный ответ, но ошибся.
— Да так! — отмахнулся он.
Теперь было бы невежливо не уточнить.
— А что случилось?
— Завучиха вдруг принялась под меня копать… — пробурчал он.
— По какому поводу?
— Насчет морального облика советского учителя…
— О, это мне хорошо знакомо!
Григорий Емельянович невесело усмехнулся.
— Знаю, — сказал он. — Она же меня подбивала… Предлагала выступить на педсовете против тебя, но я ее послал.
— И тогда она за тебя взялась?
— Точно… — кивнул он. — Свинья грязи всегда найдет.
— Она хоть замужем?
— Замужем… Видал бы ты ее мужика! Затюканный, как гвоздь, по самую шляпку.
— Говорят, она по директору сохнет.
— Все может быть… Но мы-то за что должны страдать?!
— Во всяком случае, меня она ни на какие выступления не уговорит.
— Тебя не уговорит, так историка или трудовика. Аморалка — вещь серьезная. Особенно, если завучиха протолкнет эту тему по партийной линии.
— А ты — коммунист?
— Конечно, — без всякой гордости подтвердил он. — Потому и опасаюсь. За аморалку директоров заводов снимают. А школьным военруком и вовсе могут пол подтереть. Черт, думал, тихонько до пенсии досидеть.
— Может тебе ее того… удовлетворить?
Я думал он меня тоже пошлет, но Петров задумался.
— Трудновато будет, конечно… — пробормотал он. — Хотя Ардалионовна, если ей физию платочком прикрыть, тоже всего лишь баба. А уж к бабам подходы я знаю…
— Дерзай! — подбодрил его я. — Только, если что, я тебе ничего не говорил.
— Не беспокойся! — заметно повеселел Григорий Емельянович. — С Дона выдачи нет!
Мы с удовольствием пожали друг другу руки. Словно в качестве компенсации за невеселые рассуждения с военруком, тут же состоялся еще один приятный разговор.
В общем без бюрократических проволочек не обойдется, но они не должны мешать творчеству.
