Я бросился на крик вместе с военруком и всей толпой мальчишек. Одна из пионерок вопила: "Змея-змея-змея!", указывая пальцем вперед. В прозрачной осенней траве действительно двигалось что-то черное и длинное. Все замерли, но рыжий сын милиции метнулся, схватил змею за голову и вытащил из рыхлой земли. Посторонился, глядя на пацана: "Эх ты, дура, это же жук не кусается!"...
Одно дело смотреть на маленьком домашнем экране, другое — на большом. Перед началом сеанса кто-то из нас должен был выступить и попытаться оправдаться за возможные косяки. А так как главным инициатором этого безобразия был я, то и отдуваться тоже предстояло мне.
За пять минут до начала показа, в зал вошли большие шишки — директор, завуч и представители гороно. Они важно прошествовали к первому ряду, где для них были оставлены места, расселись и уставились на белый экран. Увидев их, я почувствовал азарт.
— Дорогие зрители, — заговорил я. — Спасибо, что пришли посмотреть наш фильм… Наш общий фильм, потому что многие из вас помогли его снять… Правда были те, кто попытался нам помешать, не верил в нашу с вами, друзья, возможность довести начатое дело до конца, но о них мы сегодня говорить не будем, пусть этим людям станет стыдно, — произнося эти слова, я не сводил глаз с Шапокляк, но той было все, как с гуся вода.
Раздались жидкие аплодисменты. Я поспешил убраться со сцены. Сел рядом с Илгой, которая держала мне местечко. Преподаватель музыки, Азалия Михайловна, села к пианино и начала играть. В зале погас свет. Премьера началась. На большом экране все недостатки нашего труда стали еще виднее, но зрители реагировали неплохо. Когда на экране появлялись те эпизоды, которые нами были задуманы смешными — в зале раздавался смех.
На тех, для кого мы собственно и снимали «Альку и Трех мушкетеров», фильм действовал как надо, а все остальное — не важно. Когда погас последний кадр и в зале снова зажегся свет, аплодисменты были громкими и искренними. Я поднялся и стал вытаскивать на сцену съемочную группу для поклонов.
