Он стрельнул у кого-то сигареты и курил на улице, спрятавшись за крыльцом, как школьник. Лучше бы он остался у входа, тогда не услышал бы тот разговор между двумя то ли санитарками, то ли медсестрами, тоже вышедшими покурить.
— Что там за кипеж, не знаешь? Хмельника среди ночи принесло, кого-то из випов привезли?
— Там роды тяжелые, а кто, не знаю. Не откесарили девку сразу, ребенок наверное уже не жилец.
— И что за напасть, только от одного ЧП отошли.
— Да хоть бы она выжила. Смерть роженицы это тебе не ЧП, жарить будут от уборщицы до главврача.
Женщины докурили и ушли, а Максим остался стоять, привалившись к стене, и пытался справиться с распиравшей его изнутри болью. Остаться без Дины, вот так, сейчас, осознать, что больше ее не увидит? Нет, он и думать о таком не смел. И тогда Макс совершил то, за что ему до сих пор было стыдно перед сыном — он его обменял. Предал. Пусть мысленно, но он просил, что если нужно забрать кого-то одного, пусть это будет не Дина, он не мог пожертвовать своей девочкой даже ради родного ребенка.
А потом изводился муками совести, глядя на своего сына, такого крошечного и одинокого в кювезе, куда его сразу положили, а Максиму позволили на него посмотреть через стекло. Он не мог оторвать взгляд от сжатых кулачков и сходил с ума от бессилия, лишь в голове билось бесконечное «Прости. Прости. Прости».
Макс осторожно прикоснулся губами к светлой головке сына. Малыш сморщил носик и попытался схватить отца за волосы. Максим тихо засмеялся:
— Хитрый.
Я тебе не мама. Ее будешь за волосы хватать, — и отошел с ребенком к окну.
Когда Хмельник увидел Максима, наверное тот был совсем страшен, потому что профессор и сам изменился в лице:
— Ну что же вы себя так изводите, Максим Георгиевич? Я же сказал, что все будет хорошо.
— Вы сказали, что будем надеяться… — у Макса слова застревали в горле.
— Все правильно. Вы же еще хотите детей, молодой человек? Или вам одного достаточно? Я это и имел в виду. Идите-ка проспитесь, ваша жена сейчас в реанимации, если все будет в порядке, завтра переведем в отделение.
На следующий день Дину перевезли в отдельную палату, и когда Максим вошел к ней, поразился, какие непривычно тонкие очертания тела виднелись под простыней. И хоть на улице уже стоял довольно жаркий май, руки его девочки были холодными, как лед.
— Ты видел его? — первое, что она прошептала, пока Максим пытался согреть ее руки своим дыханием и целовал каждый сантиметр тонких пальцев.
