В днотонном звуке и то пиликал, то затихал призывный сигнал, подталкивая к ответу. Клава же смотрела в экран, где стрелочка указывала точку входа для ответной реакции на это необычное требование. Тайна формулы любви скрывалась за этим незаметным кодом.
– А как ваша голова?
– Не болит! – Он приподнялся и сел рядом с ней.
– Так должно быть? Это нормально? Приступ прошел? – заинтересованно выпытывала Клавдия.
– А не было приступа, – радостно улыбнулся Марк. – Он уже готов был начаться, а потом непонятным образом все прошло.
– А так уже бывало?
– Нет. – В предрассветных сумерках ее лицо казалось очень светлым, с размытыми, нечеткими контурами, а глаза странными, темными. Марк спросил тоном преподавателя: – И я очень хотел бы узнать, как вам это удалось? Вы применили какую-то методику? Гипноз?
– Да никакой методики и гипноза! – легко рассмеялась она.
– А папа ушел? – снова забыв о такте, прямолинейно спросил Марк.
– Да, – кивнула она, – совсем ушел. Из жизни. Умер пять лет назад.
Марк промолчал, не видя смысла в пустых словах соболезнования, которого не испытываешь, поскольку не был знаком с человеком.
– В этом лесу, – справившись с эмоциями, поспешно заговорила Клавдия, – недалеко отсюда, когда я была маленькая, был потрясающий малинник. В нем росла такая вкусная, сладкая-пресладкая и очень пахучая малина.
– А что стало с птицей? – спросил Марк.
– Папа ее как-то так хитро поймал, накинув свою куртку. Деваться же ей было некуда, разве кинуться камнем вниз. Кинуться мы ей не дали, а поймали, вылечили и отпустили. Она потом к нам долго прилетала до самого конца лета, и мы ее подкармливали. Я ей червяков копала.
