Автор
Фотограф смерти устрашенно поднимается над городом, каждое его сжатое мгновение означает окончание жизни объекта для портретов. Глубокая темнота ночи дышит яркими красками вулкана, раскаивающегося в бесконечных бурях. Анюта, художница-любительница, видит нечто прекрасное — будущее на полотнах своего мужчины-фотографа, который идет по ужасному пути....
Движение насекомых завораживало упорядоченностью, в которой на первый взгляд виделась надчеловеческая логика.
– Да. С ней все в порядке, – голос Всеславы раздался совсем рядом, и Адам замер. – Опасности для жизни не было. Да… нет…
Хитинизированный танк-жужелица проломил колонну муравьев и смешал ряды.
– Она тобой манипулирует!
Муравьи рассеялись, перестроились и ринулись в атаку.
– Да, я в этом уверена.
Потянуло дымом. Окно находилось где-то рядом, но ширма сирени скрывала его от Адама. И, что важнее, Адама от окна.
– Ты бы слышал, что она тут понарассказывала! Ни слова правды!
Танк увяз. Муравьи карабкались по суставчатым ногам, оседали на ребристой поверхности надкрылий, облепляли голову и массивные жвала.
– Сиротка казанская. Подобрали. Обогрели. Изуродовали. Правда, объект для слезливой сказки она не тот подобрала, поэтому и усугубила методы.
Жужелицу перевернули на спину и поволокли.
– Будь уверен, эта попытка не первая и не последняя. Ей понравилось играть.
Колонна муравьев восстановила порядок.
– Нет… она слишком себя любит, чтобы по-настоящему. И… послушай… я понимаю, что тебе сейчас не до того… и, может, имеет смысл отложить свадьбу?
Адаму очень хотелось бы услышать ответ. А еще – увидеть человека, с которым разговаривала Всеслава. Вероятность того, что Адам опознает собеседника Всеславы, была высока.
Меж тем история обрела еще один смысловой слой, содержание которого явно противоречило принятым морально-этическим нормам.
Адам поднял голову. За желтой ширмой шторы стоял человек.
Дядя Витя отличался ростом, статью и окладистой бородой. И черная рубаха навыпуск лишь подчеркивала телесную мощь, усугубляя сходство со священником.
– Спит? Намаялся, бедолага, – гулким шепотом сказал дядя Витя. – А ты, значит, подружка? Старовата ты для подружки.
– Спасибо. И без вас знаю.
Ссориться шепотом не получалось. Но дядя Витя приложил палец к губам и покачал головой. Значит, нельзя будить? Какая трогательная забота. Сейчас Дашка прослезится от умиления.
– Чего тебе надо? – дядя Витя сел на пол, но притом оказался почти одного с Дашкой роста. Глаза его были светлы, как нарисованное море.
– Чтобы вы опознали одного человека.
– Из ментов?
– Бывших.
Сейчас ее выгонят с позором. «Посторонним в…» – гласила надпись на табличке. И Дашка – посторонняя здесь. Рисует она кое-как и мозаикой не увлекается. И вообще ничем не увлекается, разве что трупами, а это чересчур оригинально даже для таких оригиналов.
