Автор
Направленная на молодую женщину в двадцать первые лет, эта история проникает в мир ее размышлений и желаний. Вместе с героиней мы уходим в глубины собственного выбора - быть матерью или продолжить свою жизнь без обременения. Атмосфера книги насыщена чувствами и решительностью, подстегнутыми неудержимым желанием жить и вершить свой собственный путь вне стереотипов повседневности....
Детка, послушай… – договорить подруга не успевает. Звонок в дверь разрушает тихий уютный мирок, в котором я повисаю, словно в невесомости. Звук мечется по квартире, как торнадо – злое и разрушительное. Я не хочу открывать дверь, не хочу видеть человека стоящего за ней.
– Может под стол залезть и свет выключить, ну типа дома никого нет? – шепчу я.
– Я открою, – хмыкает Валентайн. – Прятать голову в песок вредно. Можно получить удар сапогом в задницу и сломать шею. А потом, это соседка, наверное. Кто еще по ночам ходит в гости? Только аристократы и дегенераты.
Как же я хочу, чтобы она была права. Но, с моим ли везеньем?
– И ты здесь? У моей внучки всегда был плохой вкус на тех, кто ее окружает. Где Вера? – недовольный дребезжащий голос сразу заполняет всю мою маленькую квартирку. Дед такой. Его всегда много. Где бы он не появился, всегда поглощает все пространство вокруг себя и внушает сверхъестественный страх.
Валька входит в кухню, словно в спину похожую на натянутую струну ей уперто заряженное ружье. И на ее вытянувшемся лице блестят капельки пота. Смешно. Но я давно перестала бояться любящего родственничка. Но сегодня и мне не по себе. Дед идет следом, аккуратно, стараясь не задеть ничего, словно боится замараться бедностью.
– Может обнимешь деда? Или так и будешь сидеть как парализованная? – улыбка на лице старика совсем не вяжется с выражением глаз.
– Ты же сказал, что я тебе никто? – ухмыляюсь я, справившись с первым стрессом. Потом, чуть позже, меня накроет паническая атака, но сейчас я Вера Боровцева. Та, из прошлого. Злая, сильная, царица мира. Так меня воспитывал человек, стоящий сейчас очень близко. – А с никем не обнимаются, не так ли дед?
– Все такая же, строптивица? – в прищуре его мелькает одобрение и потаенная гордость, или мне кажется? – Знаешь, человек перед переходом в мир иной, начинает переосмысливать ценности…
– Чего тебе надо? – перебиваю я театральный этюд в исполнении родственника.
– Ты могла бы продолжит нашу империю, – дед снова похож на себя: собранный, подтянутый, совсем не похожий на умирающего. – Ты и твоя дочь.
– Ой, – тихо всхлипывает Валька, стоящая в углу возле мойки, словно статуя.
– Уходи, – хриплю я, – пошел вон.
