Автор
В огненной дымке степи и среди полей ржаных, выстроенных насаждений и акаций, казалось бескрайним простором — гармоничным штрихом к мрачному картины поселка, заброшенного как крысы с тонущего корабля. Здесь жилище пустовало, но дух их оставался в душевных следах, которые я неслась уносить в безмолвную землю....
Хосе Игнасио, а ты ничего странного вчера не замечал? Вот, пришел Ян Вислюков с обожженными руками, и… вы втроём находились здесь… — у меня язык не поворачивался вслух обвинять ни Миа, ни Хосе Игнасио, само собой, а Вислюков, по-моему, больными руками не мог ничего сделать, даже если бы захотел.
— Нет, Даша, всё было естественно, так, как и полагается в подобных случаях. Мы оказали Яну помощь; он успокоился, перестал кричать; Миа заполнила его карточку; я вывел его на порог — он, как всегда, был под градусами; мы с ним выкурили по сигарете; он с трудом управился своими забинтованными руками; всё было тихо и ничто не предвещало беды.
— А Миа как себя вела? Она привела Яна, так? Потом пошла за медикаментами, так? Она с Каллистой Зиновьевной вышла в коридор… Как долго её не было?
— Я не засекал, Даша. Не думаешь же ты, что Миа задушила Каллисту Зиновьевну прямо в коридоре, спрятала труп, а потом как-то перетащила его на улицу?! Она достаточно быстро принесла всё необходимое и мастерски обработала Яну раны.
— Я просто пытаюсь воссоздать в уме последние минуты жизни Каллисты Зиновьевны. Её нашли за поликлиникой, а не за магазином или за боулинг-клубом. Значит, убийца был где-то здесь.
— Даша, часто бывает, что убийца это тот, на кого меньше всего можно подумать. Мне кажется, в этом деле замешан Намистин. Не буду утверждать, что он задушил Каллисту Зиновьевну, но ведь в промежутке между тремя и пятью часами он выходил на улицу, чтобы отнести тебе презент.
— Я должна с ним поговорить, — я заторопилась. — Как думаешь, Вероника не сильно расстроится, когда узнает о записке? Там написано: «Дарья Леонардовна, я осознал свою ошибку — прошу меня простить.
— В записке нет ничего интимного, чтобы ревновать к тебе, но с Вероникой лучше вести себя осторожно.
Хосе Игнасио на прощанье заботливо поправил мне челку:
— Можно я вечером приду? Я подумал, что тебе будет одиноко, и мы могли бы спокойно поговорить, как тогда в поезде.
— Приходи.
