— Не забывайте мой наказ, Петунья!"
"Казалось, тётя Петунья сейчас упадёт в обморок. Она опустилась на стул рядом с Дадли и закрыла лицо руками. Остатки конверта догорали в полной тишине.
— Что это значит? — хрипло спросил дядя Вернон. — Что… Я не… Петунья!
Тётя Петунья молчала. Дадли пялился на мать, тупо раззявив рот. Тишина закручивалась жуткой спиралью. Гарри глядел на тётю, совершенно сбитый с толку. Голова, казалось, вот-вот лопнет.
— Петунья, солнышко, — нежно проворковал дядя Вернон.
— П-петунья!
Она подняла голову. Её всё ещё била дрожь. Она сглотнула.
— Мальчик… мальчик остаётся у нас, Вернон, — сказала она слабым голосом.
— Ч-что?
— Он остаётся, — повторила она, не глядя на Гарри. Потом встала со стула.
— Он… Но как же, Петунья…
— Если мы его выгоним, пойдут толки среди соседей, — сказала она. Хотя она была ещё очень бледная, к ней стремительно возвращалась быстрая, отрывистая манера речи. — Начнут всякие вопросы задавать, станут интересоваться, куда он делся.
Придётся его оставить.
Дядя Вернон сдувался, как проколотая шина.
— Но Петунья, лапочка…
Не обращая на него внимания, тётя Петунья повернулась к Гарри:
— Сиди у себя в комнате. Из дому не выходи. А теперь спать.
Гарри не двигался.
— От кого этот громовещатель?
— Не задавай мне вопросов! — отрезала тётя Петунья.
— Вы связаны с волшебниками?
— Я велела тебе ложиться спать!
— Что это значит? Какой наказ?
— В постель!
— Ничего не понимаю…
— Слышал ты меня или нет? Спать немедленно!
Глава 3
Защитный отряд
Я только что отразил атаку дементоров, и меня, может быть, исключат из Хогвартса.
Я хочу знать, что происходит и когда я отсюда выберусь.
Войдя в тёмную спальню, Гарри тут же сел за стол и написал эти слова на трёх отдельных листках пергамента. Первое письмо он адресовал Сириусу, второе Рону, третье Гермионе. Его сова Букля отлучилась поохотиться, клетка стояла на письменном столе пустая. Дожидаясь её возвращения, Гарри ходил по комнате взад и вперёд.
В голове стучало, мозг был слишком возбуждён, чтобы спать, хотя глаза щипало от усталости. Ломило спину, на которую он взваливал Дадли. От оконной рамы и кулака Дадли вскочили две шишки, и в них пульсировала боль.
Мучась бессильной злостью, он мерил шагами спальню, скрипел зубами, стискивал кулаки и всякий раз, как проходил мимо окна, бросал гневные взгляды на пустое, усыпанное звёздами небо.
