— Надеюсь, в своё время ты поймёшь, что значили для него эти вещи, однако, признай, не так уж трудно представить, что, по крайней мере, медальон он мог считать принадлежащим ему по праву.
— Медальон — наверное, — согласился Гарри, — но зачем было брать и чашу?
— Чаша принадлежала одной из основательниц Хогвартса, — сказал Дамблдор. — Думаю, Волан-де-Морт всё ещё стремился попасть в школу и просто не устоял перед искушением присвоить вещь, которая так сильно пропитана её историей. Правда, были и иные причины… Надеюсь, скоро мне удастся продемонстрировать их тебе. А теперь давай займёмся самым последним (во всяком случае, до тех пор, пока ты не проникнешь в память профессора Слизнорта) из воспоминаний, которые я считал необходимым тебе показать. От воспоминаний Похлебы его отделяют десять лет, и мы можем только догадываться, чем занимался все эти годы лорд Волан-де-Морт…
Гарри снова поднялся из кресла, Дамблдор тем временем вылил в Омут памяти содержимое последнего флакона.
— Кому оно принадлежит? — спросил Гарри.
— Мне, — ответил Дамблдор.
Следом за Дамблдором Гарри нырнул в изменчивую серебристую гущу и приземлился в том же самом кабинете, который только что покинул. Здесь блаженно дремал на своём насесте Фоукс и сидел за столом Дамблдор, очень похожий на того, что стоял рядом с ним, только обе руки его были целыми, неповреждёнными, а лицо чуть менее морщинистым. Лишь одно и отличало нынешний кабинет от того, каким он был в прошлом, — за окном плыли в темноте, оседая на внешний выступ, голубоватые снежинки.
Помолодевший Дамблдор, казалось, ждал кого-то. И точно, через несколько мгновений после их появления в дверь стукнули, и он сказал: «Войдите».
Гарри сдавленно ахнул. В комнату вошёл Волан-де-Морт. Черты его были не теми, какие почти два года назад явились Гарри в большом каменном котле, в них было меньше змеиного, глаза пока ещё не так сильно отливали багрецом, да и само лицо не превратилось в маску. И всё же оно не было больше лицом красавца Тома Реддла. Это лицо казалось обожжённым, черты утратили резкость, стали словно восковыми, перекошенными; белки глаз теперь уже навсегда налились кровью, хотя зрачки и не превратились пока в узкие щели, какими (как было известно Гарри) им предстояло стать. Длинная чёрная мантия окутывала Волан-Де-Морта, а лицо его было таким же белым, как снег, поблёскивавший у него на плечах.
Сидевший за столом Дамблдор не выказал никаких признаков удивления. По-видимому, визит этот был обговорён заранее.
— Добрый вечер, Том, — безмятежно сказал Дамблдор. — Не желаете присесть?
— Спасибо, — ответил Волан-де-Морт, усаживаясь в указанное Дамблдором кресло, то самое, судя по его виду, которое только что освободил в настоящем Гарри.