Повсюду враги, войны, заговоры, предательства, среди которых ты — всего лишь обычный, маленький такой ключик к господству над миром. За-е-бись.
Всю дорогу до работы я провел в размышлениях, пытаясь найти хоть какой-то способ по спасению собственной жопы из сложившейся ситуации. От душераздирающих признаний отказался сразу. От визита в логово врага, на коем настаивал в свое время Марс, также придется забыть, хотя не думаю, что это было одно из «тех» предложений, от которых можно отказаться. Также, желательно поскорее, к чертовой бабушке покинуть Китай, пока границы закрыты, сделать это невозможно. Оставалось рассчитывать на загадочную помощь со стороны местной церкви и её служащих, коих рекомендовал Пак. Бедному оборотню и так из-за меня досталось, а теперь, после того, как его лавки больше нет… Лишь бы бедолага не погиб из-за меня.
— Побег… — глядя на приближающийся из окна такси силуэт моего офиса, проклиная себя, проронил я. Моё бегство обретет на смерть множество хвостатых, и самое поганое в этом — то, что сейчас мне подсовывают только стариков. Мол, этим сейчас нужнее, а дети — второй сорт, на потом. Уйди я на покой, бо́льшая часть из них, проклиная меня, проживет свой век вполне себе человеческой жизнью, а вот меньшая, как те малютки… Большинство их болезней не даст тем прожить и года, не говоря уже про десятилетия, да, пусть некоторым удастся и самим исцелить свой недуг, а дальше что? Под взглядом своих бессмертных, вечно молодых родителей, они будут страдать, мучиться, стареть, и, в конце концов, умирать, и во всем этом буду виноват только лишь я один. Именно меня, будут винить их родители — беглеца и труса, помогшего местной знати и отказавшегося от исцеления «второго сорта».
— Побег? — удивленно повторила оброненное мною случайное слово Афина. — Куда это ты собрался?
— Никуда. — пытаясь отогнать дурные мысли, ответил я. От проснувшейся совести мне было некуда бежать. Трухлявую рухлядь, прожившую несколько веков, честное слово, бросил бы без зазрения совести, но не детей. — От судьбы ведь все равно не убежишь, верно? — Риторически произнес я, отчего спутница, тотчас разволновавшись, прильнула своей упругой грудью ко мне.
— Миша, ты сегодня сам не свой. — В её глаза чувствовалось сострадание, в касаниях — забота. Мне так хотелось хоть с кем-то поделиться этой новообретенной тайной, но я не мог себе этого позволить. — Такой напряженный, задумчивый, и этот испуг в твоих глазах… — Богиня видела меня насквозь.
