В теперешних ненастях Хохлов вынужден был отправиться в Лавровскому предложить себе временное убежище. С каждым километром шоссе метель лишь усиливала туман, и он несся вперед, словно его жизнь зависела от этой медленной поездки. Встреча с бывшей девушкой оставила глубокий след, и Хохлов не мог отделаться от чувства вины и ненависти к самому себе....
Где у них свет зажигается, слева или справа? Забыл! Станет искать, еще свалит чего-нибудь, всех перебудит! Вроде слева. Или нет, справа! Это когда заходишь в квартиру, то слева, а если с этой стороны…
— Митяй?! — Шепот был громкий, театральный такой шепот.
— Не ори.
— Я не ору! А ты гулять, что ли, собрался?!
— Свет слева или справа? — спросил Хохлов, и Пилюгин подошел и зажег свет.
— Ты чего, лунатик, Хохлов?!
— Мне сейчас менты позвонили. — Он быстро обувался и на Пилюгина не смотрел, а зря. При слове «менты» генеральный менеджер научного отделения как-то странно и театрально подался назад, налетел на вазу, та зашаталась, загремела, и они оба с двух сторон кинулись и подхватили ее, чтобы не упала.
— Ты чего, Димон?
— А что… случилось?
— Говорят, контору мою… того… Грабанули.
— Как?!
— Да откуда я знаю — как?! Короче, я поехал.
Пилюгин смотрел растерянно, словно ждал известий о начале третьей мировой войны, а оказалось, что разведка ошиблась и грядет не третья мировая, а митинг пенсионеров в защиту коммунистов Монголии.
— Подожди, — сказал он после некоторой паузы и помотал головой, будто стряхивая наваждение, — я с тобой. Мне только одеться нужно.
— Ничего тебе не нужно. Иди, ложись.
— Митяй, я с тобой.
— Да не надо мне твоих геройств! — сказал Хохлов сердитым шепотом. — Ехать две минуты, машина под окном, ничего со мной не случится! Давай, все, пока, Димон!
Он одернул курточку «суперагента», тщательно обмотал шею клетчатым шарфом, натянул перчатки, заправил их под манжеты и только после этого вышел за дверь.
"В подъезде было непривычно холодно, и чувствовалось, что за кирпичными стенами — Великая Стужа. Хохлов заранее поежился и натянул на голову капюшон, и все равно мороз, вломившийся с улицы в дверной проем, дохнул в лицо, пробрал до костей.
— У-ух! — проревел Хохлов и щелкнул зубами.
Кожа на лице затвердела, и скальп, кажется, затвердел тоже. Курточка зашуршала, как бумажная, — промерзла моментально и насквозь. То, что было ниже курточки, привычно и болезненно задеревенело.
Грядет второй ледниковый период. Динозавры и прочие, кто не сумеет приспособиться, вымрут, и им на смену придут более совершенные существа. Про себя Хохлов знал, что точно вымрет, особенно если в ближайшее время не сменит курточку на бараний тулуп или медвежью доху.
