В теперешних ненастях Хохлов вынужден был отправиться в Лавровскому предложить себе временное убежище. С каждым километром шоссе метель лишь усиливала туман, и он несся вперед, словно его жизнь зависела от этой медленной поездки. Встреча с бывшей девушкой оставила глубокий след, и Хохлов не мог отделаться от чувства вины и ненависти к самому себе....
— Я не хочу с ни-им игра-ать! Он дерется-а-а!
— А что ты лезешь?! Что она лезет, пап?!
— Здравствуйте, дети! — громко сказал Хохлов, которому надоел концерт. — Я пришел к вам в гости.
Девочка моментально повернулась к ним спиной, а Владик буркнул:
— Здрасти.
— Клара! — строго сказала Света. — Немедленно поздоровайся с дядей Митей, как следует.
— Не хочу.
— Клара!
— Свет, отстань от нее, — попросил Хохлов. Ему было все равно, поздоровалась с ним Клара или нет."
"…угораздило же Кузю свататься к Родионовне! На семнадцатом году знакомства! Впрочем, Родионовна еще молодая, младше их всех лет на пять, ну, может, на четыре.
Впрочем, не будет Кузя ничего тянуть. Он привык жить так, как ему нравится, и Катька-зараза когда-то сказала, что развелась с ним не потому, что он не может быть хорошим отцом и мужем, а потому, что он не хочет, а это слишком обидно.
Если Кузя станет обижать Арину Родину, он, Хохлов, собственноручно набьет ему физиономию.
И что от этого изменится? Ничего не изменится, ровным счетом!.. И это тоже очень обидно.
— Чай готов! — провозгласила Света. — Митя, тебе черный или зеленый?
Хохлов хотел есть и, следовательно, не хотел ни черного, ни зеленого чаю, но делать было нечего, и он сказал, что хочет черного. На тесной кухоньке было не уместиться, да еще вместе с гостем, а накрыто было именно там, и некоторое время все «переезжали» в большую комнату, двигали стол, освобождали его от газет, телефонных счетов и случайных бумажек, под которыми вдруг обнаружился журнал «Женская прелесть».
— Ишь ты!.. — удивился Хохлов.
Ему казалось, что в здравом уме и твердой памяти никак невозможно проделывать такие штуки, какие проделывала Елена Прошкина, а потому он был уверен, что все написанное — вранье от первого до последнего слова.
