– Или уже есть?
– Как тебя, Витус, ещё земля носит? – в сердцах заметил Будкин и, плотнее запахивая одеяло, побрёл из комнаты. – Пойдём в кухню кофе пить… Эта Света – или как её? – чайник согрела…
– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.
В кухне он сел за стол и тяжело замолчал.
– Что, опять тебя сегодня ученики надраили? – проницательно спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а другой придерживая одеяло на груди.
– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.
Уже целую неделю он ходил на работу. Первый же урок, который ему поставили, оказался уроком у девятого «вэ». Служкин сам потом признал, что, сидя в гипсе, он малость утратил чувство реальности, а потому явился на урок не как Емельян Пугачёв в Белогорскую крепость, а как разночинец, совершающий «хождение в народ». И народ не подкачал.
По служкинским меркам, урок проходил довольно мирно. Но это потому, что самое главное Служкин просмотрел ещё в начале. Дело в том, что в его кабинете в его отсутствие вела уроки Кира Валерьевна. Она и оставила на учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов ловко и незаметно стащил эту стопу, а потом раздал тетради своим присным. Присные и помалкивали весь урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.
На перемене Градусов так же незаметно положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», он решил заполнить журнал и ненароком столкнул тетради на пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин и узрел художества.
Плача жгучими слезами бешенства и бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. Не только он сам, но и весь педколлектив школы нашёл отражение своих интимных забав в творчестве зондеркоманды. Однообразные рисунки и однообразные матерные подписи ничем, кроме глупого и глумливого похабства, удивить не могли.
Но вдруг среди прочей дряни Служкин наткнулся на целый цикл графических работ, элегантно озаглавленный «Ночные похождения Географа». Такие же похабные по содержанию, эти рисунки были сделаны уверенной и легкой рукой. Кроме того, в них не было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого и беспощадного ехидства, пусть и недоброго, зато точного и в меру. Рассматривая эти рисунки один за другим, Служкин неожиданно фыркнул, потом всхрапнул, а потом затрясся, смеясь, и даже схватил себя за лицо – так велико было портретное сходство. Почерк подписей не оставлял сомнений: это рисовал сам маэстро Градусов.
Однако с изгаженными тетрадками надо было что-то решать.
