В глубокой темноте проступают силуэты людей — один спит крепко, другой — прерывисто хрипит, словно не живой. В центре комнаты стоит девушка с приятным голосом Полина, но её лицо скрыто в тени. Выражение ее глаз передает боль и тревогу, окутывающую комнату и каждую дышащую вещь....
- Ну, видимо, просто ни одной из твоих Полин не хватило смелости сказать тебе правду, - нагло лыбится она и не думая извиняться.
- Ах так? Ну-ка иди-ка сюда, - я пытаюсь её поймать, но момент упущен. Дёргаюсь, но боль в едва заживших рёбрах заставляет только что не взвыть. Хватаюсь руками за живот, а эта зараза и не думает меня жалеть. Нет, ну надо же! Я, оказывается, не умею целоваться! Ладно, я поправлюсь и покажу ей, как я это не умею!
- А уютно тут у тебя, - обходит она палату, заглядывает в ванную, поправляет одеяло у меня в ногах.
- Ты была в своей квартире?
- Да, Алекс. Сволочь ты всё-таки, - садится она мне на ногу.
- Я сделал всё, что мог, - развожу руками и едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться и не сморщиться. Больно, костями-то, сколько бы бараньего веса в ней ни было. И понимаю, за что я её так люблю. Вот за эту независимость. За упрямство. За непокорность. За адский адреналин, на который я подсел однажды и, видимо, навсегда.
- И скрыл.
"- Я люблю тебя, дурочка! Я бы никогда не позволил потерять то, что тебе так дорого.
- Но если ты думаешь, что я сейчас растекусь лужицей, или надеешься получить снисхождение, потому что болен, - она всё же сползает на кровать с моих ног и наклоняется, всматриваясь в моё лицо. - То сильно ошибаешься.
- Если бы я хоть на секунду поверил, что имею на это право, на твою пощаду. На жалость. На помилование, - сжимаю я её плечи двумя руками и тяну к себе за тонкие косточки.
Боже, как я по ней скучал! Я это понимаю только сейчас, когда она рядом. Когда так взлохмачены её длинные каштановые волосы. Так невыносимо пронзителен её взгляд. Дикая. Сумасшедшая. Моя.
- Поехали домой, а? - я умираю от её близости. И первый раз за последние два месяца чувствую свои яйца. Их словно оторвали, когда она уехала. И вот они снова здесь - болят, сжимаются, мечтают разрядиться не просто где-нибудь под душем, а в её теле. В её долгожданном теле.
- Хитрец, - замирает она в нескольких сантиметрах от моих губ. Так близко, что я чувствую её дыхание. - Ну уж нет. Я хочу насладиться этим зрелищем сполна: как ты лежишь под капельницей. Обработать твои раны каким-нибудь едким раствором. Поставить тебе утку. Покормить с ложечки.
- Жестокая. Нравится видеть меня страдающим?
- Никогда. И только от моих рук. Я люблю тебя, Алекс. Больше жизни люблю. Но унизительной жалости от меня ты не дождёшься.
