Высокий лоб, заостренные черты лица, огромные синие льдистые глаза, в которых читалась мудрость, некое вселенское знание — такие пришли ассоциации, белоснежные вьющиеся волосы, волнами падали на плечи. Чувственные губы. Длинная изящная шея. Фигуру скрывал длинный плащ.
— Мара, — почтительно склонил я голову с ударом кулака в грудь, и поднял взгляд.
— Глэрд Райс, глэрд Райс, — чуть нараспев произнесла она мое имя дважды, обходя вокруг, словно рассматривая неведомого зверя, помолчала, а затем продолжила задумчиво, — я уже почти и позабыла те времена, когда при общении со смертными не сталкивалась с подобострастием. Приветствуют меня ныне обычно на коленях, глядя в пол, если позволяю поднять голову, то в глаза смотреть избегают… Ты же ведешь себя иначе. Что это? Пренебрежение? Оскорбление?
— При всем уважении и понимании твоего величия, на колени я добровольно встану лишь перед Творцом. Да и вряд ли ты удостоила меня аудиенции для того, чтобы полюбоваться, как еще один смертный ползает у твоих ног и лобзает камни.
— Почему ты так решил?
— Потому что ты намного, намного умнее Ситруса, прозванного отчего-то богом мудрости, Оринуса, Кроноса и, уж тем более, Раоноса.
Не знаю, понравился ли богине такой комплимент — никаких эмоций я не чувствовал, изменений в движении искажений тоже не наблюдалась, но она позволила себе намек на полуулыбку. В этот момент сработала защита от Кроноса. Отследить воздействие, несмотря на сосредоточенность, я не смог. Но добавил ментальную броню от Ситруса, от Оринуса работала в штатном режиме.
— Хорошо, — Мара никак не выказала недовольства от провала посягательств на разум, — Мне понравилась и твоя жертва, и твои слова, как понимаю, идущие из глубины души. И ты определенно не глуп, раз понял, что к твоим званиям я не имею ни малейшего отношения. В ответ дарю тебе умение видеть посмертные метки, а также возможность их снимать, и звание моего Вестника.
Безмерно. Если бы был безмозглым гумми, который верил в собственную исключительность, как в непреложную истину. И то, что он имеет любые права по факту своего существования, а не выгрызая их. А так, насторожился, и мороз, мороз по позвоночнику. Ведь предельно ясно осознавал с кем разговаривал, и, даже обладая богатым воображением, не мог представить всего могущества сущности напротив. Но четко понимал, что никто ничего не давал никогда без выгоды для самого себя. И то, что она порой заключалась в умозрительных нематериальных категориях дарящего — ничего не меняло в данном уравнении.
Мысли-молнии, сам же произнес дежурное:
— Благодарю за щедрость! — вновь склонил голову, — Однако у меня есть вопрос.
— Удивительно.