В холодном мраке Карага измененные сталкиваются со слабостью в радиомолчании. Голос Вессема оживает через громкоговорители, заставляя их смотреть друг на друга под искривленными зеркалами правды и страха. Каждое слово кажется игрой судьбы в этот безмолвный час.
Вместо него был кто-то другой — с почерневшей, полопавшейся кожей, с оплавившимися имплантами. Он все еще был жив, пытался подняться на ноги, и по его движениям я поняла — он ничего не видит.
— Теперь я даю шанс сдаться остальным, — сказал полковник Валлерт.
Он стоял на том же месте, кажется, даже шага в сторону не сделал.
Человек, который был Детлефом, повернулся на его голос. Что-то из всей той техники, которую военные медики встроили в его тело, еще работало. Я слышала звук, с которым он двигался — словно лопаются тысячи пузырьков.
Три или четыре секунды растянулись до бесконечности. Боль, которую он испытывал, была бесконечной.
Полковник Валлерт снова поднял свое оружие, его палец шевельнулся на спусковом крючке, и в этот момент Детлеф смог оттолкнуться той ногой, что еще работала, и кинуться на звук. Это единственное, что он мог сдеать — сбить Валлерта с ног, но это случилось одновременно с его выстрелом.
Заряд прошел мимо и рассеялся, мне обожгло лицо горячим воздухом, запахло палеными волосами. Сквозь жаркое марево я видела на полу тоннеля две фигуры — чудовищно обгоревшего парня, который одной еще действующей рукой сжимал горло второму человеку.
Эрика закричала, и одновременно откуда-то сверху раздалась стрельба.
— Детлеф, — кричала он ему сквозь выстрелы, сквозь запах гари, сквозь летящую бетонную крошку, — не умирай, не вздумай там умереть!
А прямо за ним была платформа с раскатившимися баллонами, и я внезапно поняла, что делать.
