В пятницу вечером лица на соседние столики расступаются для более взрослого развлечения. Многие из них — мальчики с папиными кошельками, но мне нужно что-то посерьезнее. Столы переполнены взрослыми, готовыми насолить отцу в ближайшие дни.
Трусливо хочется развернуться и спрятаться, переждать часик-два, зная, что любая буря рано или поздно утихнет. ""Буря"" в лице Давида, а подхватывает Хадю именно он, кружит, сажает на согнутый локоть, нацелена конкретно на меня. Он подходит с дочерью к нам. Сначала холодно смотрит на бабушку, у меня от его взгляда холодеет все внутри, но наивно верю, что все обойдется. Обращает теперь на меня внимание. Смотрит чужим, отстраненным взглядом. Лицо ожесточается, уголки губ печально опущены вниз. Я кожей чувствую его отчужденность, его разочарование мной.
Смотрю на Хадю умоляющим взглядом, чтобы она именно сейчас, в столь нужный для меня момент, заговорила. Волшебства естественно не происходит.
— Если вам больше здесь делать нечего, мы можем вернуться в гостиницу, — этот тон показательного равнодушия бьет меня под дых, открываю рот в попытке хватануть воздух, а не получается.
— Давид… — бабушка Тамара пытается тоже к нему подойти, он делает еще шаг назад, отрицательно качнув головой. Ее взгляд мечется между мной и им, Хадя начинает хмурится, теребит отцовский воротник рубашки. Я все же делаю глубокий вдох, беру себя в руки. Он же адекватный, выслушает меня, поймет меня.
— Давид…
— Мы поговорим потом, — опускает Хадю на пол, поправляет на ней одежду, берет за руку, не дожидаясь меня и бабулика, уходит.
— Пиздец, — вырывается у меня.
— Это еще мягко сказано, — вздыхает бабулик, тем самым подтвердив мои самые худшие опасения. Давид предательство не прощает, даже если оно было во благо.
50
* * *— Как ты узнал, где мы? — это мой первый вопрос, как только мы остаемся одни в номере гостиницы, бабулик предусмотрительно забрала Хадю, выразительно на меня посмотрев с намеком, как успокоить сердитого мужа.
— Чисто случайно, — разворачивает стул, садится, закинув ногу на ногу, сцепляет руки на коленке. Я присаживаюсь на кровать, просовываю свои ладони между ног.
— Давид, я могу все объяснить.
— Попробуй, — склоняет голову набок, от его равнодушного тона мороз по коже.
