Автор
В отеле уже начинали звонить за ужином, а в коридорах плавала густая кола ночной суеты: люди торопились домой, кто-то ждал встречных, и все это в тусклых тонах ночного городка. Однако среди этой повседневной спешки блистала атмосфера чего-то особенного — необычайно мрачная и напряженная. Это место стало для главного героя точкой отсчета, где все началось....
И морщится. Боже, как же он морщится! Я говорю: давай я не буду в суп класть морковь. А он отвечает: клади, это полезно.
Да что там полезного? В отварной-то моркови?
А этот чертов кефир? Я ненавижу даже слово «кефир», не то что его вкус или запах.
Кефир. Бррр!
Обязательно свежий! Потому что свежий «способствует»! Он так и говорит: способствует! А несвежий, вчерашний, – не способствует! То есть крепит.
«И каждый вечер в час назначенный»… Незыблемый ритуал. Непоколебимый. Пусть рухнут стены, обрушится небо и погаснут звезды! Пусть я лягу в гроб! Но каждый вечер, в половине десятого, как «Отче наш».
Кефир, чайная ложка сахарного песка. Все размешать. И поднести. «Они» уже готовятся ко сну – лежат в кровати, свежая пижама из чистого шелка, свежее белье (менять раз в неделю!). Каждый раз спрашивает: «Ты белье поменяла?»
«Конечно, Всеволод! Разумеется!»
Итак, пижама, очки на носу. В руке книга – на сон грядущий.
Будет хмурить брови, кхекать, со стуком ставить стакан с чаем на блюдце – выражать недовольство. Но это утром."
"Горит ночник, книга в руке. Скорее всего, «Война и мир». Причем мир он пропускает, презирает, ему нравится только война. Я приношу этот чертов стакан. На краю блюдца – ванильный сухарик. Тоже как «Отче наш». Причем средней мягкости. Или жесткости? Короче говоря, не твердый и не мягкий – приятный для зубов.
Я ставлю всю эту хрень на тумбочку и жду. Я жду! Потому что я должна отнести пустой стакан. Забрать и отнести на кухню. Потому что если он останется на тумбочке и будет пахнуть!.. Чем? Да, разумеется, кефиром! То есть кислятиной. А в спальне ничем не должно пахнуть. Ничем! Только свежий воздух, и все! Никакого запаха крема, духов. Ни-че-го!
«Они» не любят этого…
И я стою. Он пьет медленно, со вкусом. Глотает громко, неторопливо.
Потом стряхивает крошки с салфетки и брезгливо морщится: ему это неприятно.
Не глядя на меня, он протягивает стакан и молча кивает.
Я беру стакан с блюдцем, салфетку и желаю ему «спокойной ночи».
Он отвечает: «Спасибо». Мне же спокойной ночи он никогда не желает.
