Автор
В глубокой тьме ночи она являлась ему — каждый месяц безотлагательно. Его дыхание замедляется под шорох своих пересохших губ и хриплый шепот: "Уходи, уходи!" За двадцать лет ночных визитов он не смог отделаться от первых встреч, когда жизнь рухнула — офицерское звание, власть, престиж исчезли. В год, который оказался худшим в его жизни....
Если бы на твоем месте оказался реальный иностранец, ох, они бы обосрались со страху.
– Типун к ее аресту причастен? – спросил Юра.
– Черт его знает, – Вася пожал плечами, – по мне, так все они причастны, волки последнего сталинского призыва, остатки прежней роскоши. Всех бы их, как Рюмина, Гоглидзе, Берию, судить и к стенке, но только по закону, без вранья и уничтожения улик.
– Теперь ясно, почему они так быстро установили ее личность, – Юра криво усмехнулся, – держали под наблюдением.
– Да, но наверняка без всяких санкций, по собственной инициативе.
– Сломали ее? – спросил Юра и задержал дыхание.
Вася помотал головой:
– Ни одной ее подписи под протоколами нет. Ни одной! Мужики, профессора, Герои Советского Союза, войну прошли и ломались, подписывали, сообщников называли. А она выдержала.
Юра выдохнул, одним глотком допил остывший чай, сипло спросил:
– Документы по ее реабилитации есть?
– Какая реабилитация, Юр? Она ж свидетель, по их версии явилась добровольно.
– Вась, как думаешь, они ее тронут? Проблемы, которыми Типун грозил, возможны?
– А черт их знает, они, сволочи, злопамятные, мстительные, учитывая, что она ничего не подписала, просто из принципа могут нагадить.
– Так он ради этого меня вызвал?
– А то! И боялся он не столько ее откровений, сколько твоего отчета по практике.
Они сидели на подоконнике, в полутемной кухне, дымили в открытое окно, грели чайник.
