В хрущевке начинается непредсказуемый штурм надежд и мечт— один выстрел за другой, а в воздухе ползет ожидание судьбы. В этой простой квартире сгорают желания и разыгрывается комедия жизни и смерти, где каждый шаг определяется громом и малым шансом.
В отличие от Шерифа «Ягуар» у меня был беспризорным, так что при желании любой мог имплантировать в него какой-нибудь оптический каскадный микрофон или субминиатюрный передатчик; обычно я за этим следил, но частный сыск — как игра на фортепиано: требует постоянной тренировки, а я в последний год перенимал опыт у французского коллеги, катался по Европе с Валерией, выбивал лицензии и помещение для бюро — словом, делал все, чтобы не работать по профессии, и отчасти потерял нюх.
Микрофона я не нашел, пришлось отчитывать себя обратно — за самомнение: «Тоже мне, Джеймс Бонд! Нужен ты кому-нибудь, чтоб на тебя расходовать дорогостоящие шпионские аксессуары! Вычитали объявление в газете, проводили от места поклейки обоев до конуры Шерифа, да и дело с концом! Ищи собачку, детектив недочитанный, и радуйся, что попутный ветер занес к тебе Илону Ямковецкую, а не налогового инспектора!.
Так, ворча, я снарядил «Ягуара». Стукнуло семь, в баке не было бензина, в холодильнике — еды, а еще предстояло привести себя в порядок, чтобы, придя на свидание с Рябчиком, не выглядеть козлом.
Преданный мой друг изволили почивать на диванчике. Ему-то что — пожрал, погулял, занял должность исполняющего обязанности хозяина в мое отсутствие и дрых себе под дождик, пока меня держали в вольере. Сны нам наверняка снились одинаковые: он провел в Париже целый год, был любимцем в доме мультимиллионера Мишеля Боннэ, дочери которого Валерия преподавала музыку. Потом им стало тяжело с ним, а мне — без него, и мы вернулись.
Паре ссадин и синяков на теле, обнаруженных мною в душевой, я значения не придал; с рассеченной кастетом скулой пришлось повозиться: тщательно обработав рану перекисью и йодом, я заклеил ее французским пластырем под цвет кожи.
