В Град Ярославле, где залегает глубокая древность и таинственное прошлое, Валерий Замыслов находит идеальное место для воплощения былых времен. Сюжет охватывает тысячелетие жизни русского народа, создавая необыкновенную атмосферу древних холмов и величественных замков, словно возвращающихся к жизни из глубин веков. Его эпические произведения дарят читателям не только погружение в историю, но и яркий портрет настоящего русского человека....
Так и не дождется, видимо, Первушкиной свадьбы. А ведь парень в самой поре, натура услады требует. Сходил бы в кабак, да к блудной женке приладился, то-то бы разговелся. Так нет, в чистоте держит себя. Для кого, дуралей? Девок-то — пруд пруди. Вон и у дьячка слободской церкви три дочери на выданье.
Сказал как-то о том Пелагее, на что та сердито отмахнулась:
— Да злей этой дьячихи, на белом свете нет. Поедом есть Феофила!
Евстафий услышал и все также нравоучительно молвил:
— Не приведи Господи злой жены. Лучше жить в пустыне, чем с женой долгоязычной и сварливой; как червяк губит дерево, так мужа жена злая; как капель в дождливый день выгоняет человека из жилья, так и жена долгоязычная; что кольцо золотое в носу у свиньи, то же красота жене зломысленной.
— Да уж я устала молиться, Евстафий.
И вдруг незадолго до Рождества к избе подкатил зимний возок, из которого вышел стрелецкий голова.
— Здрав буде, Анисим Васильич. Потолковать бы надо.
— И тебе доброго здоровья, Аким Поликарпыч. Проходи в избу.
Лагун снял шапку, перекрестился на киот. Лицо его с крупным увесистым носом и с острыми неподвижными глазами, как показалось Анисиму, было слегка смущенным.
— Пелагея!.. Выйди в горницу. Присаживайся, Аким Поликарпыч.
— Прости, Анисим Васильич, но я помышлял повести разговор при твоей супруге.
— Как скажешь, — пожал плечами Анисим.
— Племянник твой где?
— Прорубь ладит.
— Добро. Потолкуем пока без него.
Лагун произнес последние слова и замолчал. Знал бы Анисим, чего стоило Акиму явиться в его избу, человеку не без гордыни, честолюбивому, знающему себе цену. Сколь усилий понадобилось Лагуну, чтобы переломить себя, и вот теперь, под любопытными взорами Анисима и Пелагеи, он словно окаменел, не ведая, с чего начать трудный для него разговор.
Молчание нарушил хозяин избы:
— Экая стынь на дворе. Давай-ка, Аким Поликарпыч, выпьем по чарочке для сугреву. Пелагея!
Супруга метнулась к горке, достала оловянные чарки и скляницу, а Лагун охотно мотнул каштановой бородой.
— Можно и по чарочке."
"Все шло в нарушение обряда, но Акиму уже было все одно, лишь бы высказать то, что мучило его все последние дни, когда так не хотелось переступать через себя, и в этом ему помогла чарка водки.
