Госпожа де Морсер ни на минуту не теряла Монте-Кристо из виду. Она видела, как мимо него пронесли поднос, до которого он не дотронулся; она даже заметила, как он отодвинулся.
– Альбер, – сказала она, – обратил ты внимание на одну вещь?
– На что именно?
– Граф ни разу не принял приглашения на обед к твоему отцу."
"– Да, но он приехал ко мне завтракать, и этот завтрак был его вступлением в свет.
– У тебя – это не то же, что у графа де Морсера, – прошептала Мерседес, – а я слежу за ним с той минуты, как он сюда вошел.
– И что же?
– Он до сих пор ни к чему не притронулся.
– Граф очень воздержанный человек.
Мерседес печально улыбнулась.
– Подойди к нему и, когда мимо понесут поднос, попроси его взять что-нибудь.
– Зачем это, матушка?
– Доставь мне это удовольствие, Альбер, – сказала Мерседес.
Альбер поцеловал матери руку и подошел к графу.
Мимо них пронесли поднос; г-жа де Морсер видела, как Альбер настойчиво угощал графа, даже взял блюдце с мороженым и предложил ему, но тот упорно отказывался.
Альбер вернулся к матери; графиня была очень бледна.
– Вот видишь, – сказала она, – он отказался.
– Да, но почему это вас огорчает?
– Знаешь, Альбер, женщины ведь странные создания. Мне было бы приятно, если бы граф съел что-нибудь в моем доме, хотя бы только зернышко граната. Впрочем, может быть, ему не нравится французская еда, может быть, у него какие-нибудь особенные вкусы.
– Да нет же, в Италии он ел все что угодно; вероятно, ему нездоровится сегодня.
– А потом, – сказала графиня, – раз он всю жизнь провел в жарких странах, он, может быть, не так страдает от жары, как мы?
– Не думаю; он жаловался на духоту и спрашивал, почему, если уж открыли окна, не открыли заодно и ставни.
– В самом деле, – сказала Мерседес, – у меня есть способ удостовериться, нарочно ли он от всего отказывается.
И она вышла из гостиной.
Через минуту ставни распахнулись; сквозь кусты жасмина и ломоноса, растущие перед окнами, можно было видеть весь сад, освещенный фонариками, и накрытый стол под тентом.
Танцоры и танцорки, игроки и беседующие радостно вскрикнули; их легкие с наслаждением впивали свежий воздух, широкими потоками врывавшийся в комнату.
В ту же минуту вновь появилась Мерседес, бледнее прежнего, но с тем решительным лицом, какое у нее иногда бывало. Она направилась прямо к той группе, которая окружала ее мужа.
– Не удерживайте здесь наших гостей, граф, – сказала она. – Если они не играют в карты, то им, наверное, будет приятнее подышать воздухом в саду, чем задыхаться в комнатах.
– Сударыня, – сказал галантный старый генерал, который в 1809 году распевал: «Отправимся в Сирию», – одни мы в сад не пойдем.
– Хорошо, – сказала Мерседес, – в таком случае я подам вам пример.