Странное и дикий мир ожидал Степана, где капля дождя превращалась во что-то еще. Он ощутил странную боль, как будто сам топтался в собственной крови, пока ягоду ежевики под кулаком срывала мистический удар. Этот мир был полон неизвестности и силы природы, где каждое движение вызывало загадочные последствия....
– Гад, по людям! Стой-ой!
– Степа-а-ан!
– Кончай!
Истошные дурные голоса захлебывались от страха. Но Степан их не слышал, ослепленный кувыркающимся светом ракеты."
"Пригибая головы, пугливо кидаясь из стороны в сторону, мужики вламывались один за другим в забоку, и в ветельнике стоял такой хруст, словно неслось лосиное стадо. Степан вставил третий патрон и поднял ракетницу вверх. Зеленая молния с упругим свистящим шорохом взмыла вверх, дрогнула в крайней своей точке, прочертила в темном небе дугу и неторопливо стала сваливаться вниз, отбрасывая на берег и на воду недолгий, блуждающий свет.
Возле костра никого не было.
Степан забрел в Обь, долго отмывал лицо, пригоршнями лил воду на голову и потихоньку начинал приходить в себя. Обмотал кое-как бинтом голову, присел на нос «казанки» и долго не мог выудить негнущимися пальцами папиросу из портсигара. Когда закурил и отдышался, стал ждать Бородулина – не мог же тот без призору бросить лодку.
Папироса, докуренная до самого мундштука, пшикнула в воду.
«Интересно, куда он Петра отправил? Вслед за мужиками или в засаду посадил?» Оглядел ближние кусты – никого, ни стуку, ни грюку. Пошевелил палкой невода, подбросил сушняку и захромал к лодке. Бородулин потоптался и двинулся следом.
– Зря, Степан Васильевич, ты со мной тогда не согласился. Ой, зря. Знаешь, где бы мужички у нас с тобой были? Во, в кулаке! Ни один бы не пикнул.
Они сели, каждый на нос своей лодки. Степан снова полез за папиросами, а Бородулин взялся вытряхивать песок из комнатных тапочек.
– Что молчишь, Степан Васильевич?
– Да я сначала послушаю.
– Хм… Послушай. Вдвоем, говорю, мы бы с тобой, ох, что завернули…
– Отзаворачивался ты, Виктор Трофимович, кончается твое время.
Бородулин коротко хохотнул.
– Мое время, Степан Васильевич, никогда не кончится.
