Странное и дикий мир ожидал Степана, где капля дождя превращалась во что-то еще. Он ощутил странную боль, как будто сам топтался в собственной крови, пока ягоду ежевики под кулаком срывала мистический удар. Этот мир был полон неизвестности и силы природы, где каждое движение вызывало загадочные последствия....
Оно казалось расплющенным, щеки и виски глубоко запали, синие губы провалились, и только ноздри заострившегося носа широко раздувались, темнея на белом лице глубокими провалами. Дышала Бородулиха с тяжким присвистом, и в груди у нее хлюпало. Степан едва сдерживался, чтобы не отвернуться.
– Степа, – слабо позвала Бородулиха. Александр за его спиной задышал напряженней. – Степа, я быстро скажу, я тебе, сынок, одно скажу – накажи Бородулина, не дай ему жизнь наверху дожить. Ты можешь, я знаю, ты ему не поддался.
– Настасья Ивановна, – Александр выступил из-за плеча Степана и наклонился над кроватью.
Бородулиха напряглась, как струнка, и у нее прорвался голос, неожиданно твердый и жесткий.
– Я, Александр, все знаю. Не по-божески, скажешь? А людей губить, жизни топтать – по-божески? Самое это божеское дело – Бородулина прищемить. За меня, за всех, он и Петра сгубил…
Отдернула руки от груди, словно их обожгло, и сухими, горячими пальцами вцепилась в ладонь Степана, потянула его к себе ближе, и он, пугаясь влажных, расширенных глаз старухи, наклонился, ощутил запах немощного, больного тела.
– Я знаю как. Я все знаю. Слушай, Степа. Он по четвергам рыбу в город отправляет, какую скупил. За крутояром, в забоке, избушка там, в два часа ночи они приезжают. И рыбу отправляет, и барахло берет, раньше дома, а при тебе – там… Ох, Степа, Христом Богом молю, могла, на колени бы встала… Неужели ему ничьи слезы не отольются?
Она снова задохнулась, закатила глаза, страшно обнажив белки в тонких, красных прожилках, и слабо махнула рукой, подавая знак, чтобы уходили.
– Степан, подожди…"
"Тихие, небесные глаза смотрели умоляюще. Степан знал, какие слова сейчас будут сказаны. Обернулся, ухватил Александра за воротник выглаженной клетчатой рубашки, выдохнул:
– Зла не хочешь?
– Не хочу, Степан. Его сама жизнь накажет, вот увидишь.
