В дрожащем свете выключенных ламп ярко контрастируют несвежие тела. В комнате, отчаянно пытаясь укрыться в мраке, они размешались как будто под действием невидимого руля. Тихий зловещный свет играет на белесых лицах и крепких руках — знакомые силуэты в неизвестности, словно гигантская маска на безбрежном черном поле....
Было около полуночи, когда смертельно уставший после 18-часового допроса вора-домушника, бывшего в полной несознанке, Емельянов вернулся домой. И, едва отворив дверь, услышал, как разрывается телефон. Судя по тому, какими испуганными глазами глядели на него коты, он звонил все время.
Подняв трубку, Емельянов услышал женские рыдания. А потом с сожалением и раздражением вспомнил, что дал свой телефон Але. По глупости, конечно. И вот теперь она позвонила ему.
— Беда… С ним произошла беда, — рыдала Аля в трубку, — я чувствовала это!.
— Говори толком! — рассердился Константин, не выносивший женских истерик. Однако в глубине души он сразу почувствовал, что это не совсем обычная истерика.
— Я получила записку… от него, — Аля перешла на шепот.
— От Аджанова? — задохнулся от удивления Емельянов.
— От него… Ты мне очень нужен. Приходи!
— Как ты получила записку? — не понимал Константин. — Как это произошло?
— Приходи… — снова зарыдала она.
Емельянов в сердцах бросил трубку. Он прекрасно знал, что Аджанов находится в психдоме, в спецлечебнице.
Но надо было идти. Покормив котов, Емельянов быстро переоделся и пошел на Пушкинскую.
Аля выглядела страшно. Как он и предполагал, помертвевшее лицо ее напоминало безжизненную маску. Она испытывала настоящее горе, и как выглядит, ей было все равно. С горечью Емельянов подумал, что она действительно любит Аджанова — гомосексуалиста, находящегося в специализированной психиатрической больнице.
— Вот… — Аля протянула ему листок из блокнота. Обычный блокнот, такой может быть у кого угодно. Простым карандашом на нем от руки было написано: «Прости за все. Гранатового дома не существует».
Емельянов нахмурился:
— Ты знаешь, о чем он пишет?
— Он со мною прощается. Это прощание, — Аля зарыдала снова.
— Это его почерк?
— Да, его. Я видела, как он от руки писал свой сценарий.
— Где конверт?
— Конверта не было, — закрутила она головой.
— Как ты получила записку?
— Это не важно… Мне передал ее один друг…
«Друг, имеющий доступ в СПБ?» — едва не ляпнул Емельянов, но вовремя прикусил язык. Он понял. Записку ей передал Печерский.
— Отдай мне ее, — попросил Константин. — Я попытаюсь выяснить. У меня есть связи.
— Но ты вернешь мне ее? Вернешь?
Вместо ответа Емельянов сунул записку в карман. Он был крайне озадачен, его тревожили самые плохие предчувствия.
