В дрожащем свете выключенных ламп ярко контрастируют несвежие тела. В комнате, отчаянно пытаясь укрыться в мраке, они размешались как будто под действием невидимого руля. Тихий зловещный свет играет на белесых лицах и крепких руках — знакомые силуэты в неизвестности, словно гигантская маска на безбрежном черном поле....
— Я не знала… Она хотела поддержать его в тюрьме… Передать виски, чтобы ему было чуть легче. Я же не знала, что там, — плакала Аля.
— Кашалот один выпил всю бутылку виски, у него начались галлюцинации, и он покончил с собой. Евгения Пересельчак тоже выпила — и сошла с ума, утопила в ванне маленького сына. И это ты, именно ты убила их!
— Нет, я не виновата… — Аля сползла по стене на пол, подогнув ноги под себя.
— Виновата! — Емельянов возвышался над ней. — Ты подстилка Печерского, ты сука, которая пишет доносы на людей, ты грязь, которая не имеет ни чести, ни человеческого достоинства… Как только земля носит таких, как ты?!
— Я не виновата… — Аля кусала до крови губы.
— Я мог бы арестовать тебя, если бы захотел. Но ты мне противна. Мне противно даже прикасаться к тебе. Я спал с тобой только для того, чтобы получить информацию о том, что происходит на киностудии. Я тоже тебя использовал, — Константин говорил, как гвозди забивал.
— Ты? — На лицо Али было страшно смотреть.
— Я работаю в уголовном розыске, — продолжал он.
Закрыв лицо руками, Аля упала ничком на пол. Все ее тело сотрясали рыдания.
— Да, и напоследок, — Емельянов обернулся уже в дверях, — Аджанов мертв. Он умер сразу после того, как написал ту записку. И убил его препарат, который разрабатывала лаборатория под руководством Печерского. Это Печерский его убил.
Уходя, он громко хлопнул дверью. Аля продолжала лежать на полу.
Изменения на работе Емельянова произошли через неделю после его встречи с Печерским. Все эти семь дней он спокойно ходил на службу, занимался своими текущими делами, и никто его не трогал. Тищенко больше не вызывал его к себе.
В коридоре Константин столкнулся с опером из соседнего отдела.
— Слышал новость? Наш Тищенко уходит! — радостно прокричал тот, показывая отношение подчиненных к своему начальству.
— Куда? — опешил Емельянов.
— На повышение пошел! Его переводят в партаппарат в Москву. На какую-то серьезную партийную должность. Ну, что могу сказать? Скатертью дорога!
— Да подожди ты! — Константин попытался его остановить. — Куда бежишь? Расскажи толком!
— Я бы с радостью, но не могу. У меня самоубийство на Пушкинской. Еду с группой. Работы там фигня, но протокол нужно составить, сам знаешь.
— А что за самоубийство?
— Девица одна повесилась.
