Автор
13 октября 1813 года, в Карете тряхнуло. Эванджелина Пембертон подняла глаза на двух хмурых женщин — Леди Стентон и ее дочь Сьюзен. Мрачное выражение лица леди Стентон было таким же презрительным, каким она встретила Эванджелину у своей двери.
Нэнси и леди Хедерингтон направились в свои спальни. С полдюжины лакеев сопроводили Эдмунда в его комнату.
Эванджелина повернулась к Гэвину, заключила его лицо в ладони и поцеловала:
— Прошу прощения.
— За что?
Он обнял ее за талию и прижал к себе:
— Ты поймала вора.
— Но не убийцу.
Она посмотрела на него:
— Что бы ни случилось, ты научил меня верить своей интуиции больше, чем подозрениям других. И я знаю тебя. Я знаю, что ты никогда не причинишь вреда невинному, человеку. Что бы ты ни сделал с лордом Хедерингтоном, он это заслужил.
Глава 25
Большую часть времени, отведенного для завтрака, Эванджелина провела, бросая из-под ресниц долгие и пристальные взгляды на Гэвина и мечтая о том, чтобы они еще могли побыть вместе. Хотя он открыто смотрел на нее, выражение его глаз было непроницаемым.
Она встала, чтобы взять с буфета еще один тост, и удивилась, увидев его рядом.
— Я уже попросил запрячь для тебя карету, — пробормотал он. — Меньше чем через час она будет у главных ворот. Но сначала… сначала… я не могу тебя отпустить, не рассказав тебе…
Он судорожно сглотнул, плечи его напряглись.
— Ябуду тосковать по тебе.
Он будет тосковать по ней. Он уже говорил ей это прошлой ночью.
— Я тоже буду по тебе тосковать, — сказала она, стараясь, чтобы тон ее был легким и чтобы он не расслышал за этой небрежностью сердечной боли и надрыва.
Он взял ее за руку, не спуская с нее глаз:"
"— Эванджелина, я…
На них упала горбатая тень.
— Ведите себя пристойно, Лайонкрофт, — проскрежетал дребезжащий старческий голос мистера Тисдейла, полный укоризны.
Мускулы Гэвина напряглись, но он выпустил запястье Эванджелины.
— В своем доме я могу быть сколь угодно непристойным.
— В таком случае я покину Ваш дом при первой же возможности.
Паралитическая рука мистера Тисдейла медленно начала поднимать крышки с блюд, пока он наконец, не нашел нужное, медленно взял щипцы, медленно поднял их над копченой селедкой, медленно пошарил, выбирая кусок получше.
— Я уезжаю после завтрака.
— Хорошо. Только не уезжай, не попрощавшись.
— Ни за что.
Если бы за столом не собралось с полдюжины людей, она бросилась бы ему на шею и целовала до тех пор, пока выражение тоски и безысходного отчаяния не исчезло из его глаз.
Было почти немыслимо не поцеловать его. Черт бы побрал этих гостей, сидевших за завтраком. Он казался таким расстроенным, таким серьезным и был таким дорогим для нее.
