Взгляды изменились с той временной редкости до настоящего момента, когда накануне весны здесь повесили виселицу. Трехстолбовый помост и трое несчастных фигур на нем напоминают о забытом сельсовете и его позорной трибунале.
– Иди, – сказал, глядя себе под ноги. – Иди, Сева. Утро вечера мудренее.
И вот оно наступило – это утро! Утро наступило, а Григорий пропал! Всеволод и в сарае проверил, и в оранжерею сбегал, а потом попытался расспросить тетю Шуру. Он даже у Ольги Владимировны, которую еще только учился считать «своей», спросил. Никто ничего не знал. Никто не видел Григория. Не видел и, кажется, не собирался его искать. Ни его, ни Митяя…
Еще за завтраком Всеволод решил, что станет искать сам. По свету еще раз тщательно обыщет часовню, из шкуры выпрыгнет, а найдет этот чертов тайный ход.
Вот такие у него были планы, пока он не увидел след укуса на Настиной руке, пока не заглянул в почерневшие, утратившие синеву глаза Татьяны."
"Она тоже знала. Может быть не так много, как знал он, но что-то определенно понимала лучше него. Понимала и видела. Где и как видела, Всеволод знать не хотел. Такому его в школе не учили. Про такое ни один уважающий себя комсомолец даже думать бы не стал.
– Эксперименты… – сказал ему минувшей ночью Григорий. – Эти гады ставят на моем парне эксперименты.
И Всеволод с радостью ухватился за это привычное слово. Эксперименты всяко лучше, чем все остальное, чем мракобесие.
Но с мракобесием все равно нужно было разобраться, вывести из темноты на белый свет, понять, что же это такое.
Вот только со слежкой не сложилось. Из поля зрения Всеволода Настя пропала почти сразу же после завтрака, а его самого закружило в бурном водовороте нетерпящих отлагательств дел. Вынырнуть из этого водоворота у него получилось лишь однажды, да и то лишь на четверть часа. За это время не вышло даже бегло осмотреть часовню.
