Взгляды изменились с той временной редкости до настоящего момента, когда накануне весны здесь повесили виселицу. Трехстолбовый помост и трое несчастных фигур на нем напоминают о забытом сельсовете и его позорной трибунале.
Кровь уже не течет, но она чувствует запах. Горько-соленый, дурманящий. Это запах ужаса и удовольствия. Всего пополам, всего поровну. Потому он и не бежит, этот молодой мужик, что ужас пополам с удовольствием, животным наслаждением, от которого так просто не отказаться. Откуда она знает? А вот просто знает! Чувствует! Как чувствует она и то, что мужик жив-здоров, и жизни его ничего не угрожает. Его жизни не угрожает, а жизни ее девочки?
От этой страшной, испепеляющей мысли закаменело все внутри, а ветер, налетевший невесть откуда, взметнул к черному небу прошлогодние листья, закружил в диком хороводе и листья, и мужика…
Он криком кричал из самого центра этой воронки, ругался и молился, просил Габи оставить его в покое, просил не убивать.
Убивать?.. Она в жизни своей никому не причинила вреда! Или все-таки причинила? Откуда, несмотря на страх и на боль в боку, это сытое удовлетворение? Где его исток? Уж не в венах ли этого истошно орущего человека?
– Не кричи, – сказала Габи, и рукой махнула, прибивая смерч к земле.
Она точно знала, как будет. Ей лишь нужно посмотреть ему в глаза, посмотреть и попросить, чтобы забыл. Он ведь и этого всего не должен был помнить. Она сама забыла, а он отчего же ослушался? Отчего ужаса и удовольствия стало пополам? Ведь должно было быть больше удовольствия… Но что-то сломалось, испортилось и пошло не так. Сломалось в ней самой в первую очередь.
– Не трожьте меня, барыня! Отпустите… – Мужик скулил и отползал все дальше и дальше.
Догнать бы, наступить босой ногой на горло, заглянуть в глаза. Нет! Она не такая! Не такую жизнь она оставит своей девочке! Человечьего с нечеловечьим в ней не поровну. Человечьего больше!
– Не трону. – Габи старалась, чтобы голос звучал ласково.
Не забудет. Вот если бы сначала ногой на горло, а потом в глаза заглянуть…
Она себе запретила, крепко, до боли, закусила губу, чтобы прийти в чувство. Боли в боку она больше не чувствовала, да и кровь уже запеклась, не текла по пальцам."
"– Не тронешь? – мужик встал на карачки, а потом, пошатываясь, и на ноги.
