Взгляды изменились с той временной редкости до настоящего момента, когда накануне весны здесь повесили виселицу. Трехстолбовый помост и трое несчастных фигур на нем напоминают о забытом сельсовете и его позорной трибунале.
Старуха решила, а вот как насчет фон Клейста?
– Пришла наниматься на работу помощницей по дому. – тем временем добавила старуха."
"– Она слишком стара для такой работы. – Фон Клейст окинул Ольгу быстрым, равнодушным взглядом.
– Я еще старше, Отто. – Старуха усмехнулась. – И мне нужна помощница. К тому же, фрау Хельга отлично говорит по-немецки.
– Правда? – Черные брови фон Клейста слегка приподнялись. – Ну, скажите мне что-нибудь, фрау Хельга. – это прозвучало насмешливо, но Ольга была готова. Ей бы еще подойти к нему поближе.
– Я всю жизнь проработала учителем немецкого языка, господин фон Клейст. – Когда Ольга заговорила, голос ее не дрожал. Такие… вервольфы чуют страх на расстоянии. Она не должна бояться. Да ей и не страшно. – Я люблю этот язык.
Любит. Хоть и полюбила не сразу. Певучий итальянский поначалу нравился ей куда больше. Но все же немецкий она предпочитала французскому. Да, ей легко давались языки.
Наверное, у нее получилось, потому что Отто фон Клейст кивнул, опустился обратно в кресло, сказал:
– Вы производите впечатление, фрау… – Он прищелкнул пальцами, словно вспоминая. Ольга молчала, дожидалась, когда он решит, что она достойна того, чтобы он помнил ее имя. Это такая игра. Она принимает ее правила. Пока принимает. Подойти бы поближе…
– Хельга. Ее зовут Хельга, Отто! – У фрау Ирмы были свои правила игры, и не было Ольгиного терпения.
Прежде, чем ответить, фон Клейст поманил Ольгу пальцем. Это хорошо. Она ждала этого.
Ольга двигалась медленно, а за ее спиной так же медленно двигались псы.
– Знание немецкого языка – это очень похвально. – Фон Клейст уперся локтями в обтянутую зеленым сукном столешницу. – А любовь к этому великому языку похвальнее вдвойне. Дайте-ка я на вас посмотрю…
Она тоже посмотрит. Пробьется через бликующее стекло очков, поищет петельку, а потом потянет.
…За бликами стекол не было ничего: ни глаз, ни петельки, ни души. Ольга рухнула в черный непроглядный омут и от черноты этой едва удержалась на ногах. Но удержалась. И даже лицо удержала. Ни одним мускулом не дрогнула, не показала степень своего изумления. А фон Клейст, кажется, тоже был озадачен. Когда Ольга поняла, что ничего не найдет на дне его глаз, эти глаза сделались самыми обычными, светло-голубыми в желтом свете настольной лампы.
