Автор
Ночью выхожу на пробег, под меланхоличный свет озера. Вот так всегда начинается новое начало: разбитый автомобиль, душевные раны, но надежда — что-то позитивное вижу я каждый день. Власть эмоций уступает место холодной прозорливости, и это вызывает странную радость.
— Это правда, что Даша — не дочка моего внука? — Маруся сразу переходит к делу.
— Да, правда, — не медлю с ответом. Ей я точно не собираюсь врать. — Гарик об этом знал, мы оба решили, что так будет лучше.
— Лучше? — Она фыркает, и мне немного больно от того, что где-то там, за ее морщинами и покрытой возрастными пигментными пятнами кожей, проступают знакомые черты лица Гарика. — Лучше для кого? Для Гарика? Чтобы теперь одна полоумная бабища поднимала крик и рассказывала на каждом углу, что мой внук носил рога?!
— Маруся, тебе нервничать нельзя, — пытаюсь сдержать ее негодование.
— Ты должна была предусмотреть! — Маруся трясущейся рукой хватается за стакан с водой и делает жадный глоток. — Ты не имела права! Гарик был не в себе, его мучила совесть, но ты-то!
— Уверяю, он был абсолютно в трезвом уме, когда узнал правду.
Она так громко фыркает, что на какое-то время подбивает мою уверенность.
Я ведь думала, что Маруся, в случае чего, не будет играть против меня.
— Никто из вас не имеет права пачкать память о нем! — продолжает распаляться Маруся. — Ни ты, ни она! Обе хороши! Отдай ей, что она хочет — пусть заткнется!
Ушам своим не верю."
"Хотя нет, верю. Просто от этой веры больно до чертиков.
— Нет, Маруся. Я не отступлю.
— Значит, она права — ты все это делаешь ради денег! Все всегда ради денег! Тебе плевать на Гарика, на то, что все эти… люди. Будут смеяться над ним. — Она сглатывает и тяжело опускает на стол сухие тонкие руки.
— Я никуда не уйду, Маруся.
— Хочешь, и меня в гроб загнать?! — снова трясется она.
Я понимаю, как ей тяжело. Весь минувший год мы все жили в тени ухода Гарика.
Мне нельзя было оставлять ее один на один с этим горем, и Маруся переживал его как могла. Видимо, точно так же, как и я, закрывшись в коконе своих страданий, где Гарик до сих пор жив.
— Лисина манипулирует, Маруся. Я обещаю, что до суда не дойдет.
— Ты понятия не имеешь, что у нее на уме, — бормочет Маруся.
А потом трясущимися руками достает из сумки скомканный, не очень свежий носовой платок, и вытирает слезы в уголках глаз.
Она очень сильно постарела.
За этот год словно пробежала дистанцию в десять лет, и добрала еще немного.
— Гарик… дайте ему покой… хоть на том свете. Ты живешь, эта… тоже хороша. А о нем-то кто подумает? Он ушел так рано.
