В тени мрачного подъезда, где воздух напоминает смрад уничтоженной кладки змеиной шерсти, медленно продвигаешься к закрытой двери. Открыв её хлипкой защёлкой и сдерживая вздох от нестерпимого запаха, чувствуешь себя вдвоём с оружием против всей жуткой тьмы улицы.
Тонна металла не различает никого по расе, религии, полу, заработку, длине и глубине принадлежностей, — все кости хрустят одинаково мелодично.
Вздохнув, я включаю магнитолу, чтобы разбавить эту грёбаную тишину, которая наталкивает на гнетущие мозг мысли. Сейчас, когда тебе грустно или херово, ты просто включаешь любимую музыку, а в восемнадцатом веке тебе пришлось бы звать Моцарта в свой дворец. И, скорее всего, он послал бы тебя нахуй.
По радио играла песня Алексеева «Океанами стали». Я нахмурился, потому что редко слушал всякую попсу, хотя и все другие жанры мне было глубоко похрену, потому что музыка так и осталась в разделе «не для меня».
Но эта песня меня почему-то зацепила.
От греха подальше выключил радио совсем, потому что воображение уже услужливо подсовывало картинки моего преображения в гея.
Едва я успел затормозить возле автомойки, как телефон пиликнул звуком пришедшего сообщения. Судя по всему, парни наконец проснулись и собирались у «Конуса», чтобы сгонять на денёк на дачу Лёхи.
«Я ещё в собственном доме не был. Не ждите, подкачу на дачу сам».
«Опять какую-то бабу полночи трахал?» — осведомляется Лёха.
Пару секунд пялюсь на экран и усмехаюсь.
«Я-то хоть живую бабу трахал, а ты, Шастинский, скоро вообще забудешь, что это такое. Ладонь свою ещё не стёр?»
«Иди к чёрту!:)» — получаю в ответ и ржу ещё громче.
«Э, парни, хватит эфир засорять! — «злится» Костян. — Макс, приезжай, как сможешь, мы будем на спуске».
«Добро».
«А что будем из еды брать? — вклинивается Егор. — У Лёхи в холодильнике наверняка уже мыши сдохли от голода. Но мышей жрать я не согласен».
«Я хочу стейк, — пишет Лёха, и я закатываю глаза.
