А однажды вечером, в Александринском театре, когда я рассчитывала просто посмотреть с дядюшкой новую пьесу Островского, тот заставил меня подойти и завязать разговор с хорошо одетым господином, подъехавшим в личном экипаже к дверям театра… Я сгорала со стыда, так что мне даже не пришлось выдавливать из себя слезы – они выступили сами, когда я изображала из себя разнесчастную гимназистку, потерявшую купленный на последние деньги билетик. Господин был очень добр и минуты три искал со мной несуществующий билетик, после чего купил мне новый.
Платон Алексеевич остался доволен.
* * *Оранжереи в Ботаническом саду по-прежнему были закрыты, так что пришлось снова кормить белок. В этот раз Степан Егорович запасся орехами и с большим энтузиазмом наблюдал, как хитрый зверек складирует добычу в дупле: хоть посетители приносят столько, что можно прокормить и армию белок, но инстинкты, видимо, никуда не денешь.
Выглядел Кошкин, однако, озабоченным.
– У вас для меня неприятные новости? – не удержалась я.
– Да как вам сказать… во-первых, цифры, которые вы разглядели на револьвере, и впрямь оказались серийным номером. Удалось установить дату выпуска этого револьвера и даже завод, где его изготовили."
"– Так это же чудесно! – просияла я, поскольку мне самой не верилось, что цифры помогут хоть чем-то. Настроение моментально улучшилось. – И когда же его выпустили?
– В тысяча восемьсот семьдесят первом году, в январе, в Лондоне. Более того, этот револьвер из партии, которую заказали в качестве наградного оружия для отличившихся британских дипломатов. Всего их было сделано чуть больше сотни, и благодаря нашим связям в Лондоне у меня уже есть список этих награжденных офицеров.
Столь хороших новостей, право, я и не ждала – мне даже сделалось жарко от предчувствия скорого успеха. Вот только отчего Кошкин говорит это так угрюмо и все время сводит брови?
– И в чем подвох? – спросила тогда я.
– Так я ж говорю: в списке более сотни человек, кто из них получил револьвер, из которого убили Балдинского, – неизвестно. В Генштабе уже сутки как обрабатывают этот список, а результата нет и не предвидится.
Я подумала немного и с прежней же бодростью в голосе попыталась Кошкина переубедить:
– И все же вы выглядите слишком хмурым для человека, принесшего такие хорошие вести. Ведь теперь точно известно, что убийство Балдинского совершено вовсе не из корысти, мести или любой другой личной причины. Оно политическое! Его застрелил человек, который состоял на службе у англичан и, более того, в 1871 году пребывал в Лондоне. И теперь даже ясно, почему он не бросил револьвер на месте убийства: справедливо опасался, что мы это все выясним. И мы выяснили!
– И что с того? – скептически хмыкнул Кошкин.