Утро началось уныло. Я только собралась подняться после долгого дневного отдыха, но заметка в газете привела меня обратно к кровати. В коридоре стучала горничная, и перед глазами неотрывно висела тонкая бумага с загадочными новостями – казалось, каждая страница затягивает мое сердце еще глубже....
Я испуганно отпрянула, а к девушке бросилась сестра, готовая защищать подопечную.
– Барышня, барышня, имейте же сострадание! – упрекнула она меня, оттесняя от Кати.
Кажется, все было не так опасно, но я, отходя дальше, так и не решилась задать главный вопрос: кто он? Якимов? Курбатов? Стенин? Возможно, стоило попытаться, но мне до слез было жалко Катю, и я цепенела от ужаса, что она может умереть. Потому лишь смотрела на нее – измученную, одинокую и не нужную никому, кроме этой случайной медсестры.
Поняв, что напрасно мы сюда пришли, я резко обернулась и бросилась вон из палаты. Сама себе я клялась тогда, что сделаю все, чтобы найти этого человека! И… хорошо было бы, если бы его тоже случайно застрелили при задержании.
Госпиталь находился на территории церкви, святого места, и, вероятно, Бог, если он и правда существует, накажет меня за подобные мысли… ну и пусть.
* * *– Ну? Что?! – едва я вышла, ко мне бросился Кошкин.
– Нужно выяснить, кто помог Катерине устроиться к Полесовым, – несколько резко сказала я, не ответив на его вопрос.
"Мне казалось, задача это практически невыполнимая – особенно учитывая, что няней она устраивалась восемь лет назад. Но Кошкин лишь несколько растерянно ответил:
– Хорошо… – и констатировал: – Значит, она ничего не сказала.
По-видимому, он был уже к этому готов.
Когда мы уходили, Степан Егорович остался в госпитале – собирался организовать переправку Кати в другую больницу для большей ее безопасности. А Ильицкий вызвался сопроводить меня на Пречистенку. Он теперь мой жених, так что, наверное, имеет на это право.
Жених…
Мы с Ильицким сидели сейчас наедине в полутемном салоне кареты. Я подняла на него глаза и обнаружила, что Евгений смотрит на меня – должно быть, смотрел все это время, пока мыслями я еще была с Катей. И решила вдруг, что поняла, в какие слова следует облечь свою невысказанную досаду по поводу помолвки.
– Женя… – Вообще-то прежде я собиралась говорить резко, нервно и, быть может, даже со слезами на глазах, но голос мой прозвучал отчего-то очень слабо. – Женя, я знаю, что этот мир принадлежит мужчинам, а женщинам остается лишь подчиняться их воле, подстраиваться под них. Под мужей, отцов, братьев. И великое счастье для женщины, если мужчина это хотя бы понимает.
