Утро началось уныло. Я только собралась подняться после долгого дневного отдыха, но заметка в газете привела меня обратно к кровати. В коридоре стучала горничная, и перед глазами неотрывно висела тонкая бумага с загадочными новостями – казалось, каждая страница затягивает мое сердце еще глубже....
Потому поспешила уточнить:
– А какие у него цели, по вашему мнению?
На что Ильицкий будто очнулся – отвел взгляд и пожал плечами:
– Полагаю, вас больше интересуют факты, а не мое мнение. А факты заключаются в том, что уже здесь, в Москве, мне несколько раз приходилось встречать Якимова с господами, которых к людям науки отнести ну никак нельзя. А зато к товарищам убиенного Зиновьева – вполне можно.
Я продолжала хмуро смотреть на Ильицкого и все еще не вполне его понимала. Нет, я догадалась, конечно, что Ильицкий уверен, что Якимов – шпион, но не могла взять в толк, для чего Якимову знакомство с Ильицким?
И зачем-то уточнила вдруг:
– Каторжник Зиновьев точно ничего не сказал вам перед смертью?
Ильицкий снова не к месту хмыкнул:
– Точно! Мне нужно на чем-нибудь поклясться?
Кошкин еще задавал какие-то вопросы Ильицкому, а я отошла, погрузившись в размышления.
Правда, на роль Сорокина профессор Якимов никак не тянул – слишком молод все же.
Хотя с этой версией не вязалось то, что Катя так удачно работала именно у Полесовых… но, возможно, и тому есть объяснение.
– Степан Егорович, – обратилась я к Кошкину, когда он, кажется, выяснил у Ильицкого все, что хотел, – этот британский осведомитель, человек, которого все ищут, что вам про него известно?
Не сомневаюсь, что Кошкин тоже не раз думал о Якимове как о британском агенте, так что вопросу моему ничуть не удивился:
– Известно очень мало.
