Автор
В зеркальном отражении кабинета хозяина мерцала его изображение в зеркале. Прохладное освещение создавало неяркий контраст между бледностью и темными пятнами на белой рубашке, усиливая образ человека, поджидавшего своего жертвы. Ощущение дрожащей атмосферы вокруг наполняло кабинет опасным спокойствием — именно это место будет свидетелем кровавого плана мести....
— Я поживу пока у Люси, — бросил он и вышел в прихожую.
Я сумела отлепить ноги от пола и, пошатываясь, пошла следом.
Захар зашнуровал кроссовки, вытянул из шкафа ветровку и снял с вешалки зонт.
— Захар… — хрипло сказала я и протянула руку, чтобы дотронуться до его локтя, но муж дернулся как от удара:
— Не надо, Настя. Я сказал — поживу у Люси. Не могу так больше. Я, правда, Стаське обещал… Но она поймет, да и не до того ей сейчас. Все, Настя, я поехал. Деньги, если что, в столе, я только карточку с собой взял.
Он вышел из квартиры так поспешно, словно боялся, что я его удержу и заставлю остаться.
Я бы так и сделала, но мне вдруг стало настолько обидно за себя, что я расплакалась.
Конечно — все кругом нежные и ранимые, у всех дела, у всех тонкая душевная организация… а Настя что?
Настя — домохозяйка без кругозора и интересов, ее дело — кастрюли и половые тряпки. Стаське он, видите ли, что-то обещал!
Конечно, со Стаськой ему интереснее — и поговорить всегда есть о чем, и веса в ней ровно в три раза меньше, чем во мне.
А я, между прочим, не виновата, что на нервной почве у меня весь обмен веществ полетел! Невозможно не жрать в три горла, когда постоянно нервничаешь из-за отсутствия работы и хоть каких-то перспектив ее найти.
Я, правда, никогда и не была миниатюрной стройняшкой, да и при росте в метр восемьдесят, сказать по правде, не такая уж я и корова, однако в сравнении с подругой, конечно, проигрываю.
Наверное, впервые за все время, что мы знакомы со Стаськой, я так ревностно сравнила себя с ней и ясно увидела, что сравнение не в мою пользу.
В самый разгар моего самобичевания позвонила мама.
Вот это было совершенно некстати… никогда мои разговоры с ней не заканчивались, например, поцелуями, пожеланиями друг другу спокойной ночи — словом, ничем из того, что обычно говорят друг другу любящие мать и дочь.
Нет, в нашей семье так принято не было — мама обязательно на прощание покрывала меня бранью, обвиняя в чем угодно — от лени до убийства Кеннеди.
По ее словам, хуже меня вообще сложно было кого-то представить.
Я никчемная дочь, плохая жена, неумелая хозяйка, полная неудачница, которая даже работу найти не может.
Раньше, когда я была моложе, эти слова так больно меня ранили, что я потом часами плакала, пытаясь понять, почему мама так унижает меня, за что? Но с годами пришло озарение — а нет причины.
