Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
Чтоб конь справный был, седло, шашка, винтовка! Придет час – позовем!
– Так чого ж вы печалуетесь?
– Сильно это, Юрко, ответственно – «батько». Через то и душа болит. Это ж… понимаешь… это ж не просто командир, а всем трудящим людям батько. – Махно тяжело вздохнул. – От атаман Серко был. Его тоже батьком звали. Какой человек! Триста с чем-то боев выиграв. А бои тогда какие были! Саблями, пиками, врукопашну. Кровь лилась, як дождь осенью.
– Слыхав трошки, диды рассказывалы.
Махно на время замолчал. Вспомнилось вдруг босоногое детство, костер, пастушьи ночи, чудесные рассказы о запорожцах. Давно это было, ой как давно!
– От и я хотел, ще когда хлопченятком был, стать таким, як Серко. Он справедливый был, и храбрый, и жестокий, и мылосердный, и хитрый – всего было намешано… И все ж был он своим козакам батьком.
– Вы б ще поспалы, – попытался успокоить Юрко растревожившегося Махно. – Я туточки… з маузером!.. Я не засну!
– Я й настоящим батькой уже был бы, не названным. Сыну вторый год бы пошел. Татом бы мене звал… А тепер я для всех батько, а сам без сына. Такой вот фокус жизни… – Махно поворочался, осторожно передвинул раненую ногу. – А ту панночку Винцусю помнишь? Ох, яка ж красива была!.. От я и думаю: сколько ж ще крови прольется, пока счастье придет… Ну, наступит оно. А сына моего нема. И той красивой панночки… Винценты. И для кого оно будет, то счастье? Может, для тебя, Юрко?
Но адъютант не отвечал. Умаявшийся за сутки, он мгновенно уснул. Махно склонился с воза, вынул маузер из его расслабленной руки, положил рядом с собой."
"– Спи… телохранитель, – тихо сказал он Юрку и продолжил размышлять то ли сам с собой, то ли со спящим адьютантом.
Ночь на возу под украинским небом будоражила его, будила воспоминания, неожиданные мысли, которые казались ему какими-то чужими, навязанными звездами над головой, легким ветерком с плавней или еще чем-то непонятным, таинственным, сильным, скрывающимся где-то рядом, но незаметным глазу. Может быть, они, эти мысли, были даже вредными, непозволительными для воюющего человека?
– От и детей царских большевики побили. На шо рассчитывают? На силу свою? Не-ет, куда-то не туда катится наша жизнь. Не похоже, шоб к счастью… Врагов надо быть без жалости, тут по другому нельзя. А дети – они ж пока ще никто, не враги – это уж точно.
А сам-то он жалел их, когда кровавым огненным шаром прокатилась его сотня по степным усадьбам? Нет, не жалел. Ради дела, ради свободы, ради очищения родной земли старался.
