Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
– Мы ж з хлопцами в колонию наведались… два воза добра привезли.
– Я не о том! Я спрашиваю, где Настя? Где сынок мой Вадим?
– Так она ж давно, бабы говорили, собиралась из коммуны выйти, – почти шепотом, проникновенно ответил Щусь. – Не нравилось Насте в коммуне… а тебе боялась сказать, от и скрылась куда-то…
– Брешешь! Не могла она от меня тайно сбежать Не могла!
– То ж баба, Нестор! У нее другая голова. Для нее наша анархия як козе барабан. Она наших идей не восприймает… Я правильно кажу, хлопцы?
Несколько черногвардейцев утвердительно закивали, отвечали вразнобой.
– Баба, шо з неи взять!
– Знайдеться со временем!
– Вернеться!..
Махно отпустил Щуся и еще раз пристально вгляделся в лица хлопцев. Неожиданно схватился за рукоять маузера, стал выдергивать его из тяжелой деревянной кобуры.
– Брешете! Знаете, где она! Сговорились! Куда дели?
Товарищи навалились на него, не позволили достать оружие. Маузер оказался в руках Каретникова.
– Нестор! Ты глянь во двор! – сказал Щусь.
Они под руки вывели ничего не понимающего, шатающегося Нестора на балкон. Внизу – огни факелов, «летучие мыши», скопище людей, телег, коней. Увидев Махно, толпа начала кричать.
– Нестор Ивановыч! Скажы слово!
– Беда! Германы вже в Александровску!
– Шо робыть, Нестор?
Все новые и новые телеги въезжали во двор. Гул нарастал.
– Скажы им, Нестор! – прошептал Лашкевич. – Ждуть люды!"
"Махно ошалело смотрел на огни.
– Голову держи!.. Голову!..
Щусь вышел на балкон.
– Люды! – прокричал он. – Нестор Ивановыч за всех за нас мучается! Его лихоманка трясет от людского горя! Но он – с нами! Только хай трохи отдохне та сыл наберется! А пока… пока – ховайте оружие и ждите наказ Нестора! Он знает, як германа прогнать! Ждить его слова!.
Нестор же постепенно затихал в руках хлопцев. Испуганный Юрко Черниговский вытирал сдернутой со стола скатертью мокрое лицо командира.
– До матери його отвезем, – сказал Лашкевич. – Завтра ему полегчае.
Нестор проснулся в своей хате на полатях, с полотенцем на голове. Было раннее утро. Мать сидела рядом, жалостливо глядя на сына. Так некогда сидела она подле избитого конюхом подростка, утешая его и уча жизни.
