Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
Приютят.
Она стояла рядом, наблюдая, как Данилевский расправляется с борщом. Лампа освещала ее силуэт.
– Постой! – Капитан отставил тарелку, присмотрелся, положил руку на ее живот. – Что, правда? – спросил он, поводя ладонью и ощущая нечто новое в линиях ее тела.
– А чего ж неправда? – усмехнулась она. – Сильно я тогда на печи тебя отогрела. Од души.
Данилевский встал, прижал ее к себе, стал целовать волосы, уши.
– Ты радый?
– Радый, – ответил он. – Эх, если б не военная кутерьма…
– А шоб ты сделав? Взяв бы до себе в горнични?
– Да уж нашел бы, что сделать, поверь.
– Я б и в горнични согласна. Только шоб дитя признав.
– Призна́ю. Даст Бог, сгинут большевики…
Она гладила его лицо.
– Не сгинуть оны, серденько мое… И тоби ще воевать та воевать…
Они стояли, обнявшись.
В Гуляйполе отряд немцев, стражников и гайдамаков окружил хату Махно. Среди тех, кто опасливо, держа оружие наготове, вошел во двор, были и александровский исправник Демьян Захарович, и бывший пристав Лотко.
– Махно, выходь!
Из сеней выглянула старая Евдокия Матвеевна.
– Где твой сын? – строго спросил исправник.
– У мене их пятеро.
– Нестор.
– Нема. Сив на коня та й поихав.
– Куда?
– Та хто ж його знае. Свит за очи…
– А остальные?
– Та яка ж маты вам скаже, куды диты подалысь?
– Ничего! Найдем! – угрожающе пообещал исправник и обернулся к Лотко: – Пали бандитское гнездо!
По команде пристава несколько стражников подскочили к хате, сунули под стреху горящие факелы.
…Задыхаясь, потеряв платок, седовласая Евдокия Матвеевна бежала по улице.
Позади поднимался столб дыма, и языки пламени плясали над садом. Огонь пожирал крышу.
– Ой, лышенько!.. Ой, беда-беда! – причитала она на ходу. Слезы заливали ее лицо.
Восемнадцатый год. Весенняя пора Гражданской войны. Пока только цветочки, еще не ягодки…
В имении пана Данилевского суета. Челядь носилась по коридорам, вынося вещи коммунаров во флигеля.
Стоя на стремянках, слуги развешивали новые, вернее, старые портреты взамен «анархических». Столяр в зале полировал большой стол, исцарапанный черногвардейцами на советах. Сокрушенно качал головой…
Ветеринар Забродский внес в зал стопку солидных, но довольно растрепанных книг.
– Вот, Иван Казимирович, – сказал он с виноватым видом, – брал в библиотеке… Немного растрепались…
Данилевский взглянул на него с удивлением.
