Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
Прошел через многолюдную кухню, где возле плиты толпились несколько женщин, задел чей-то таз с водой.
В торце кухни он увидел небольшую фанерную дверь. Рядом с дверью на крюке висело оцинкованное корыто.
За дверью раздавались возбужденные голоса – женский, девичьи и узнаваемый Зямин. Спорили или ругались? Постучал, зашел. Огляделся.
Зяму узнал с трудом. Куда подевался его щегольской вид? Какая-то толстовка со шнуром-поясом, нестриженый, в нелепых галифе и тапочках. И здесь же были женщина неопределенных лет в пенсне и две худосочные прыщавые девицы-подростки.
Маленькое окошко, как в Бутырке, под потолком, пропускало в тесную каморку тусклый свет.
Сольский тоже не сразу узнал Нестора, но затем радостно воскликнул:
– Нестор! Собрат! Ты ли? – И обнял его, шмыгнув носом. Обернулся к близким: – Махно. Тот самый… сокамерник по Бутырке…
Девицы сделали книксен, а женщина поправила пенсне и уставилась на гостя.
Зяма представил Нестору своих:
– Жена… Фима. Убежденная анархистка, товарищ по борьбе.
Девицы вторично сделали книксен.
– А где ж батька? – Нестор хоть и знал уже, но для вежливости спросил.
– Банк большевики национализировали. И он эмигрировал, – шепотом, с горечью поведал Сольский. – Я с ним не мог. Десять лет борьбы… Нет-нет, мое место здесь.
Зяма заметил, как Махно рассматривает тесную комнатушку, в которой на веревках были развешаны женские трусики, чулки, мужские кальсоны…
– Да! – словно извиняясь, развел руками Зяма.
– А я подумал, не найду тебя здесь, пойду в Дом анархистов, – сказал Махно. – У кого-то спросил, где он – не знают.
– Да ты что? – почти прошептал Сольский. – Нельзя спрашивать! Нас же разгромили. Боевиков постреляли или в тюрьму, а нас, теоретиков, правда, не тронули, только перевели в другое помещение.
– Нет.
– Повезло.
– Повезло, шо я стреляный воробей.
Махно открыл чемодан, развязал бечевку.
В чемодане, сверху на вещах, лежали булки. Белые. Много! Падчерицы ахнули. Сольский ударил в ладоши. Жена-анархистка втянула носом воздух.
– Пензенские, – пояснил Махно.
