Автор
В розовых очках мужчины и его англичанка по имени Кира, сидящие за столом, настолько напряжены, что воздух между ними кажется плотным газом. Кирилл тщательно контролирует свой тон, готовясь к важному разговору о том, как управлять домом и отношениях с появившейся подругой....
И все равно еще ждать приходится.
Успеваю две сигареты высмолить до того, как во двор заезжает внедорожник Чарушина. Третья неподожженной выпадает у меня изо рта.
Эмоции, которые я, мать вашу, только притопил мнимым похуизмом, толчком из нутра выбрасывает, едва из машины выскакивает эта чертова сводная сестра. И все. Я больше не способен их контролировать."
"Подрываюсь на ноги, будто это поможет выдержать удар… Нет, ни хрена я не выдерживаю, когда вижу, в каком она состоянии. Зареванная, растрепанная, колени содраны, на руках кровь… В выжигающей мой ебанутый мир истерике несется прямиком на меня.
Я к этому оказываюсь попросту неготовым. Организм надрывно работает. Каждый мелкий механизм со скрежетом и судорожным биением выполняет свою работу. Но… Лучше бы я в ту же секунду сдох.
На хуй мне этот мир?
— Ненавижу тебя! — орет Любомирова и лупит меня ладонями в грудь. — Все из-за тебя! Ненавижу!!!
Когда я додумываю, что там могло произойти, по моему телу такая дрожь прокатывает, кажется, что натуральным образом кожу сдирает.
— С тобой нельзя дружить, — захлебываясь слезами, оставляет на моей белой футболке кровавые отпечатки. Их я вижу, ударов не ощущаю. — Тебя невозможно любить! Ты ужасный, бессердечный, эгоистичный ублюдок!
Слышал, что слова могут ударить сильнее кулаков. Слышал, но не верил… Выкручивает нутро.
Что за хрень? Что за напасть? Что за… Почему так больно?
Ловлю ее запястья. Безотчетно сжимая, не слышу, что дальше кричит. На кровь смотрю, будто впервые вижу. Ее руки, ее тело… В крови. Запятнана. Она.
…ОНА…
— Пусти меня! Пусти!
И я отпускаю.
— Довел меня до слез? Доволен, правда? Правда?
Сглатываю и, словно немой какой-то, сдавленный звук выдаю. Даже если бы по морде мне залепила, не отреагировал бы… Сейчас нет.
— Что здесь происходит? — бьет по ушам голос мачехи. — Господи, Боже мой!
Если бы я мог так же заорать…
— Варенька! Что случилось?
Зато Любомирову клинит. Замолкает резко, даже рёв свой сворачивает… Только губами дрожит.
— Да объясните же мне, что произошло? — маячит сбоку еще одно светлое пятно.
Так я их воспринимаю, чтобы собственным дерьмом не удавиться.
На хуй.
— Я упала, — шелестит Центурион.
Так тихо, словно за минуту казан горячей каши заглотила.
