В зале полыхнуло пламя сигары полковника, а его тихий потоки смыкались и разбегались под смех Эвадны, приплюснутой перед зеркалом. Холодный взгляд дамы указывал на то, что не все в этой истории просто так сложилось — она чувствовала под собой уверенность, будто сама автор этих событий....
– Нет, не отвечайте, не надо, – произнесла она тоскливо. – Это было дурно, я знаю. Теперь я понимаю.
– Почему, – очень мягко спросил Трабшо, – вы это поняли?
Селина погасила сигарету, сделав не более одной-двух нервных затяжек.
– Мистер Трабшо, раз вы опрашивали моих родителей и их друзей, вы, конечно, уже знаете, как нестерпимо неуважительно и грубо Рей держатся со всеми ними, едва мы приехали. Я наблюдала его с возрастающим ужасом – наблюдала, как он не мог удержаться, чтобы не подковырнуть их, не заставить их поежиться.
Это ведь было одним из его любимых словечек, вы знаете, «проникающий». И мне тогда казалось просто замечательным, как он применял его ко всему и всем. Здесь, однако, я в первый раз поняла, каким пустым, дешевым, бессмысленным было это слово – такое, которым только пошлый всезнайка вроде Рея придумал бы пользоваться.
Я теперь видела его, каким он был на самом деле, и не могла дождаться, чтобы Рождество кончилось, и он бы укатил назад в Лондон на этот раз один, и чтобы я больше никогда его не видела… и не слышала!"
"Она повернулась к своим родителям, которые жадно ее слушали.
– Это правда… мамочка… папочка. Я так страшно, страшно сожалею о том, чему вас подвергла, но клянусь, что даже прежде… прежде того, что с ним случилось, я твердо решила порвать с ним. Прежде, чем это зашло дальше… зашло слишком далеко…
– Селина, деточка моя, – вскричала Мэри Ффолкс, заключая ее в душащие объятия.
– Я поняла. Но чего стоит Рей, мне показал Дон.
– Дон? – повторил старший инспектор. – Но при чем тут он?
– Ну, как я уже вам сказала, Дон с самого начала был несчастен, с самого начала поездки сюда из-за того, как Реймонд всем распоряжался, и я видела, как он молча терпит присутствие Рея и просто умирает поставить его на место.
