Автор
Я стояла перед зеркалом и глядела на платье, которое должно было стать моей судьбой. Его красота была холодной угрозой — я почти ненавидела его за то, что меня выдают насильно. Но может, все же это очередная попытка шантажа? Моя душа таяла от надежды на случай, что брак не состоится. Ведь мой отец Вергелиам II уже год пытался мне найти мужа....
— Это я должен просить у тебя прощения? — Голос Чудовища все еще мягкий, но интонация у него уже другая. — Даниэла, разве не я предупреждал тебя, чтобы ты и близко не подходила к этому коридору? — Он делает паузу, доводя напряжение между нами до максимума. — Извини, но ты поступила как безмозглая… улитка, которые сидят в этой склянке! Здесь не было подобных происшествий уже несколько лет. Но стоило только мне стать её управляющим, как случилась беда! Думаешь, это хорошо отразится на моей работе?!
— Так вы печетесь лишь о своей репутации?!
— И о ней тоже.
— Лично я не навязывалась вам в жены! Но если вы не знаете, как от меня избавиться, то зачем тогда спасали? Отдали бы меня на растерзание этим нелюдям и все!
— Даниэла, не говори ерунды! К тому же, это не я тебя спас.
— А кто тогда, неужели тот старикашка?! Но он же еле ходит! — пораженно шепчу я.
— Нет. Это был кто-то из того каземата. Видимо, не все там законченные звери. В конце концов, наверняка у некоторых есть дочери, жены и сестры…
Не знаю, почему, но мне в это не верилось.
Резкая боль, такая, будто кто черканул лезвием по груди, заставила меня поморщиться, отчего Чудовище сразу же потянулся к банке на столе.
С отвращением я наблюдаю за тем, как он зачем-то выуживает из склянки парочку слизняков. Потом он подносит их ко мне и… Я шарахаюсь от него как черт от ладана.
— Даниэла, лежи смирно! Ты не во дворце, здесь с тобой никто не будет нянчиться, — строго замечает палач и, к моему ужасу, его рука с мерзкой улиткой вновь тянется ко мне.
Я машинально опускаю голову и тут же взвизгиваю. И делаю это совсем по-бабски, вкладывая в этот пронзительный звук свой страх и непреодолимое отвращение… Но почти сразу я прихожу в себя и начинаю с остервенением и брезгливостью отдирать от своей кожи этих скользких тварей и бросать их на пол.
А когда на моей груди наконец не остается ни одной улитки, я вдруг понимаю, что сижу перед палачом совершенно голой! Не считая дурацких панталон с кружевными оборочками…
В панике я прикрываюсь руками, запоздало понимая, что это уже ни к чему.
— А это уже просто глупо, да ты и сама это понимаешь, — своим глубоким, пробирающим до мурашек голосом произносит Таддеус.
